Данте.
Божественная комедия
Данте Алигьери
Божественная комедия
Перевод c итальянского Д. Мина
Ад
Песнь I
Темный лес. — Холм. — Три зверя. — Вергилий. — Борзый Пес.
В полудороге нашей жизни трудной
В неведомый я темный лес вступил,
Утратив путь прямой в дремоте чудной.
Ах, тяжело сказать, как страшен был
Сей лес густой, столь лютый, задичалый,
Что в мыслях он мой страх возобновил!
Так горек он, что горше смерть лишь мало!
Но ради благ, мне посланных с небес,
Скажу и то, что мне в лесу предстало.
И сам не знаю, как вошел я в лес:
Столь крепкий сон меня в тот миг постигнул,
Когда в глазах мой правый путь исчез!
Когда же я подошв холма достигнул,
Где кончилась долина страшных бед,
Где ужас сердце с места мне подвигнул, —
Я вверх взглянул и — вот! уж холм одет
Вдоль плеч в лучи планеты той великой,
За ней же все стремятся прямо вслед.
Тогда на время стих мой ужас дикий,
Над морем сердца бушевавший в ночь,
Протекшую с тревогою толикой.
И словно тот, кто, всю собравши мочь,
На берег вышел, чуть дыша, из моря
И с грозных волн очей не сводит прочь:
Так и мой дух-беглец, со страхом споря,
Взглянул назад, чтоб обозреть тот путь,
Где из живых никто не шел без горя.
И, телу дав немного отдохнуть,
Я стал взбираться, пункт ища опорный
Все в той ноге, что упиралась в круть.
И вот, почти в начале кручи горной,
Покрыт пятнистой шкурою, кружась,
Несется Барс, и легкий, и проворный.
Чудовище не убегало с глаз,
Но до того меня в пути теснило,
Что думал я вернуться уж не раз.
Уж день светал и солнце восходило
Меж звезд, с ним бывших в час, когда в эфир
Божественной любовью дня светило
Впервые вдвинуто в прекрасный мир
Все льстило мне, что я пойду успешный:
И дивный мех животного, и мир
Предутренний, и сладость неги вешней, —
Но все ж не так, чтоб страха не вселил
Явившийся мне Лев из дебри здешней.
Он на меня, казалось, выходил,
Голодный, злой, с главою вверх поднятой,
И, мнилось, воздух в трепет приводил.
Он шел ко мне с Волчихой, столь чреватой,
При худобе, от похотений всех,
Что многим жизнь соделалась проклятой.
Она являет столько мне помех,
Так страшный вид ее мой шаг торопит,
Что я терял надежду на успех.
И словно тот, кто деньги вечно копит,
Лишь срок пройдет и не уплачен долг,
В отчаяньи о том грустит и вопит:
Так потерял я мир души; а Волк
Все наступал и гнал меня всечасно
В ту сторону, где солнца луч умолк.
Пока стремглав я падал в мрак ужасный,
Глазам моим предстал нежданный друг,
От долгого молчанья тихогласный.
«Помилуй ты меня!» — вскричал я вдруг,
Лишь увидал его в пустынном поле, —
«Кто б ни был ты, хоть человек, хоть дух!»
А он: «Я дух, не человек я боле!
Родителей ломбардцев я имел,
Но в Мантуе рожденных в бедной доле.
Sub Julio я поздно свет узрел
И в Риме жил в век Августа счастливый;
Во дни богов в лжеверьи я коснел.
Я был поэт, и мной воспет правдивый
Анхизов сын, покинувший свой град,
Когда сожжен был Илион кичливый.
Но ты зачем бежишь в ту скорбь назад?
Что не спешишь на радостные горы,
К источнику, к началу всех отрад?»
«Так ты Вергилий, — тот поток, который
Катит рекой, столь мощной, волны слов? —
Я отвечал, склонив стыдливо взоры. —
О дивный свет! О честь других певцов!
Будь благ ко мне за долгое ученье
И за любовь к красе твоих стихов.
Ты — автор мой, наставник в песнопенье;
Ты был один, у коего я взял
Прекрасный стиль, снискавший мне хваленье.
Взгляни, вот зверь, пред ним же я бежал...
О, помоги, премудрый, мне в кручине!
Он в жилах, в сердце кровь мне взволновал».
«Держать ты должен путь иной отныне, —
Тот отвечал, увидя скорбь мою, —
Не то погибнешь в дикой сей пустыне.
Ведь этот зверь, смутивший грудь твою,
Идти в свой путь людей не пропускает,
Он всех теснит и губит всех в бою.
И свойством он столь вредным обладает,
Что, в алчности ничем не утолен,
Еще сильней вслед за едой алкает.
Он с множеством животных сопряжен,
А сколько их еще с ним съединится?
Но близок Пес, пред кем погибнет он.
Не медь с землей Псу в пищу обратится,
Но добродетель, мудрость и любовь;
Меж Фельтро и меж Фельтро Пес родится.
Италию-рабу спасет он вновь,
В честь коей дева умерла Камилла,
Турн, Эвриал и Низ пролили кровь.
Из града в град помчит Волчицу сила,
Доколь запрет в глубь ада самого,
Откуда зависть в мир ее пустила.
И так сужу для блага твоего:
Иди за мной; страною вековечной
Со мной уйдешь ты из лесу сего.
Услышишь вопль жестокий, бесконечный,
Скорбь древних душ увидишь в той стране,
Вотще зовущих смерть в тоске сердечной.
Узришь и тех, которые в огне
Живут надеждою, что к эмпирею
Когда-нибудь взнесутся и оне.
Но в эмпирей я ввесть тебя не смею:
Там есть душа достойнее стократ;
Я, разлучась, тебя оставлю с нею.
Сам Тот Монарх, Кто небом не объят,
За возмущенье пред Его заветом
Не даст, чтоб мной в Его вступали град.
Он Царь везде, но там Он правит светом;
Там град Его, престол и высший свет.
Блажен, кто жить Им избран в царстве этом!»
И я: «Молю я сам тебя, поэт,
Тем Господом, — Его же ты не ведал, —
Да избегу и сих, и горших бед,
Веди в тот край, о коем ты поведал,
Чтоб мне предстать к вратам Петра святым,
И тех узреть, чью скорбь ты сам изведал».
Здесь он пошел, и я вослед за ним.
Песнь II
Данте.
Божественная комедия.
Ад
Песнь II
Опасения Данте, рассеянные Вергилием. — Три небесные жены. — Начало странствования.
День уходил и мрак вечерний пролил
На всех покой, дозволив отойти
От их трудов. Лишь я один неволил
Свой дух на брань и с ужасом пути,
И с жалостью, о чем воспоминанье
Должно рассказ правдивый повести.
О высший дух, о Музы, к вам воззванье:
Здесь с благородством, память, передай
Внесенные в скрижаль твою сказанья.
Я начал так: «Сначала испытай
Всю мощь мою, поэт-путеводитель,
Потом со мной в загробный путь ступай.
Ты говорил, что Сильвиев родитель,
Еще живой и тленный, нисходил
Свидетелем в бессмертную обитель.
Но если жребий так ему судил,
То, рассудив, какой достигнув славы
Сей муж, и как правдив, и кто он был, —
Почтет его достойным разум здравый:
Он избран был, чтоб некогда создать
Великий Рим и стать отцом державы, —
Державы той, где, подлинно сказать,
Всевышний Сам святой престол поставил
Наместникам Петровым восседать.
В сем странствии — ты им его прославил —
Узнал он путь к победе над врагом
И там тиару папам предоставил.
Сосуд избранья в небе был потом,
Да снищет там той вере подкрепленье,
Что мир ведет спасения путем.
А я зачем пойду? Чье тут веленье?
Я не Эней, не Павел; сам не зрю,
Так кто ж во мне узрит к тому влеченье?
Так, если я сей подвиг сотворю,
Страшусь, в безумие он мне вменится.
Мудрец, ясней поймешь, чем говорю».
Как тот, кто хочет, но начать страшится,
Полн новых дум, меняет замысл свой,
Отвергнув то, на что хотел решиться,
Так я сробел на мрачной круче той;
Так мысль моя, с обдуманьем, истлела,
Хоть был сперва я предан ей одной.
«Коль речь твою постигнул я всецело, —
Великодушного вещала тень, —
Душа твоя с боязни ослабела.
Боязнь людей отводит каждый день
От честных подвигов: в тревоге ложной
Так зверь пугается, завидя тень.
Но выслушай — и страх рассей тревожный, —
Кто моему пришествию вина
И что открыл мне жребий непреложный.
Я с теми был, чья казнь не решена;
Там, слыша глас жены святой и честной,
Я вопросил: что повелит она?
Ясней звезды светился взор небесной
И тихим, кротким голосом в ответ
Она рекла с гармонией чудесной:
„О, Мантуи приветливый поэт,
Чья слава свет наполнила далеко
И будет в нем, пока продлится свет!
Любимец мой, но не любимец рока,
Преграду встретил на брегу пустом
И вспять бежит, испуганный жестоко.
И я страшусь, так сбился он путем,
Что уж не поздно ль я пришла с спасеньем,
Как в небесах я слышала о нем.
Иди ж к нему, и мудрым убежденьем
Путь для его спасенья уготовь,
Избавь его и будь мне утешеньем.
Я, Беатриче, умоляю вновь!
Любовь меня подвигла в ад из края,
Куда стремлюсь всем сердцем, и любовь
Мне речь дала. Представ к Владыке рая,
Поэт, не раз я похвалюсь тобой“.
Умолкшей ей я начал: „О святая!
Дщерь благости, тобою же одной
Стал смертный род превыше всех творений
Под небом тем, чей круг наименьшой!
Так рад свершить я смысл твоих велений,
Что, и сверша, все б мнил, что медлю я;
Не повторяй же мне своих молений.
Но объясни, как в страшные края
Без трепета нисходишь в их средину
От звезд, куда парит душа твоя?“
„Когда тому ты хочешь знать причину, —
Она рекла, — короткий дам ответ,
Как я без страха к вам схожу в пучину.
Страшиться должно лишь того, что вред
Приносит нам; пред чем же страх бесплодней,
Как не пред тем, в чем пагубы нам нет?
Так создана я благостью Господней,
Что ваша скорбь меня не тяготит
И не вредит мне пламень преисподней.
Жена благая в небесах скорбит
О том, к кому тебя я посылаю;
Ее слезой был суд над ним разбит.
Она, призвав Лючию-свет из рая,
Рекла: «Твой верный ждет, чтоб ты пришла
Помочь, и я тебе его вверяю».
Лючия, враг жестокостей и зла,
Подвигнулась и мне, с ветхозаветной
Рахилью восседавшей, так рекла:
«О Беатриче, глас к Творцу нетщетный!
Спаси того, кто так тебя любил,
Что для тебя бежал толпы несметной.
Не слышишь ли, как плач его уныл?
Не зришь ли смерть, с которой он сразился
В том омуте, где океан без сил?»
Никто так быстро в мире не стремился
От пагубы, иль к выгодам своим,
Как мой полет от слов тех ускорился
С скамьи блаженных к пропастям земным:
Так верю я в дар слов твоих, который
Вознес тебя и тех, кто внемлет им!“
Так мне сказав, сияющие взоры
Она в слезах вновь возвела горе́,
Тем окрылив к тебе полет мой скорый.
В угоду ей, я прибыл к той поре,
Как заградил сей зверь в пустынном поле
Твой краткий путь к прекраснейшей горе.
Так что ж? Зачем, зачем же медлить доле
Что на сердце питать боязнь сию?
Зачем бросать отвагу с доброй волей,
Коль три жены блаженные в раю
Хранят тебя повсюду без отсрочки,
И я тебе так много благ сулю?»
Как вялые, пониклые цветочки
В ночной мороз при первом блеске дня
Встают с стеблей, раскрывши лепесточки,
Так бодрый дух вмиг оживил меня;
Столь дивная влилась мне в грудь отвага,
Что начал я, полн силы и огня:
«О, слава ей, подательнице блага!
О, честь тебе, что правым словесам
Уверовал и не замедлил шага!
Так сердце мне с желаньем по стопам
Твоим идти вожжег ты мудрым словом,
Что к первой мысли возвращаюсь сам.
Идем! Крепка надежда в сердце новом:
Ты мой учитель, вождь и властелин!» —
Так я сказал, и под его покровом
Вступил путем лесистым в мрак пучин.
Песнь I
Песнь III
Данте.
Божественная комедия
Данте Алигьери
Божественная комедия
Перевод c итальянского Д. Мина
Ад
Песнь I
Темный лес. — Холм. — Три зверя. — Вергилий. — Борзый Пес.
В полудороге нашей жизни трудной
В неведомый я темный лес вступил,
Утратив путь прямой в дремоте чудной.
Ах, тяжело сказать, как страшен был
Сей лес густой, столь лютый, задичалый,
Что в мыслях он мой страх возобновил!
Так горек он, что горше смерть лишь мало!
Но ради благ, мне посланных с небес,
Скажу и то, что мне в лесу предстало.
И сам не знаю, как вошел я в лес:
Столь крепкий сон меня в тот миг постигнул,
Когда в глазах мой правый путь исчез!
Когда же я подошв холма достигнул,
Где кончилась долина страшных бед,
Где ужас сердце с места мне подвигнул, —
Я вверх взглянул и — вот! уж холм одет
Вдоль плеч в лучи планеты той великой,
За ней же все стремятся прямо вслед.
Тогда на время стих мой ужас дикий,
Над морем сердца бушевавший в ночь,
Протекшую с тревогою толикой.
И словно тот, кто, всю собравши мочь,
На берег вышел, чуть дыша, из моря
И с грозных волн очей не сводит прочь:
Так и мой дух-беглец, со страхом споря,
Взглянул назад, чтоб обозреть тот путь,
Где из живых никто не шел без горя.
И, телу дав немного отдохнуть,
Я стал взбираться, пункт ища опорный
Все в той ноге, что упиралась в круть.
И вот, почти в начале кручи горной,
Покрыт пятнистой шкурою, кружась,
Несется Барс, и легкий, и проворный.
Чудовище не убегало с глаз,
Но до того меня в пути теснило,
Что думал я вернуться уж не раз.
Уж день светал и солнце восходило
Меж звезд, с ним бывших в час, когда в эфир
Божественной любовью дня светило
Впервые вдвинуто в прекрасный мир
Все льстило мне, что я пойду успешный:
И дивный мех животного, и мир
Предутренний, и сладость неги вешней, —
Но все ж не так, чтоб страха не вселил
Явившийся мне Лев из дебри здешней.
Он на меня, казалось, выходил,
Голодный, злой, с главою вверх поднятой,
И, мнилось, воздух в трепет приводил.
Он шел ко мне с Волчихой, столь чреватой,
При худобе, от похотений всех,
Что многим жизнь соделалась проклятой.
Она являет столько мне помех,
Так страшный вид ее мой шаг торопит,
Что я терял надежду на успех.
И словно тот, кто деньги вечно копит,
Лишь срок пройдет и не уплачен долг,
В отчаяньи о том грустит и вопит:
Так потерял я мир души; а Волк
Все наступал и гнал меня всечасно
В ту сторону, где солнца луч умолк.
Пока стремглав я падал в мрак ужасный,
Глазам моим предстал нежданный друг,
От долгого молчанья тихогласный.
«Помилуй ты меня!» — вскричал я вдруг,
Лишь увидал его в пустынном поле, —
«Кто б ни был ты, хоть человек, хоть дух!»
А он: «Я дух, не человек я боле!
Родителей ломбардцев я имел,
Но в Мантуе рожденных в бедной доле.
Sub Julio я поздно свет узрел
И в Риме жил в век Августа счастливый;
Во дни богов в лжеверьи я коснел.
Я был поэт, и мной воспет правдивый
Анхизов сын, покинувший свой град,
Когда сожжен был Илион кичливый.
Но ты зачем бежишь в ту скорбь назад?
Что не спешишь на радостные горы,
К источнику, к началу всех отрад?»
«Так ты Вергилий, — тот поток, который
Катит рекой, столь мощной, волны слов? —
Я отвечал, склонив стыдливо взоры. —
О дивный свет! О честь других певцов!
Будь благ ко мне за долгое ученье
И за любовь к красе твоих стихов.
Ты — автор мой, наставник в песнопенье;
Ты был один, у коего я взял
Прекрасный стиль, снискавший мне хваленье.
Взгляни, вот зверь, пред ним же я бежал...
О, помоги, премудрый, мне в кручине!
Он в жилах, в сердце кровь мне взволновал».
«Держать ты должен путь иной отныне, —
Тот отвечал, увидя скорбь мою, —
Не то погибнешь в дикой сей пустыне.
Ведь этот зверь, смутивший грудь твою,
Идти в свой путь людей не пропускает,
Он всех теснит и губит всех в бою.
И свойством он столь вредным обладает,
Что, в алчности ничем не утолен,
Еще сильней вслед за едой алкает.
Он с множеством животных сопряжен,
А сколько их еще с ним съединится?
Но близок Пес, пред кем погибнет он.
Не медь с землей Псу в пищу обратится,
Но добродетель, мудрость и любовь;
Меж Фельтро и меж Фельтро Пес родится.
Италию-рабу спасет он вновь,
В честь коей дева умерла Камилла,
Турн, Эвриал и Низ пролили кровь.
Из града в град помчит Волчицу сила,
Доколь запрет в глубь ада самого,
Откуда зависть в мир ее пустила.
И так сужу для блага твоего:
Иди за мной; страною вековечной
Со мной уйдешь ты из лесу сего.
Услышишь вопль жестокий, бесконечный,
Скорбь древних душ увидишь в той стране,
Вотще зовущих смерть в тоске сердечной.
Узришь и тех, которые в огне
Живут надеждою, что к эмпирею
Когда-нибудь взнесутся и оне.
Но в эмпирей я ввесть тебя не смею:
Там есть душа достойнее стократ;
Я, разлучась, тебя оставлю с нею.
Сам Тот Монарх, Кто небом не объят,
За возмущенье пред Его заветом
Не даст, чтоб мной в Его вступали град.
Он Царь везде, но там Он правит светом;
Там град Его, престол и высший свет.
Блажен, кто жить Им избран в царстве этом!»
И я: «Молю я сам тебя, поэт,
Тем Господом, — Его же ты не ведал, —
Да избегу и сих, и горших бед,
Веди в тот край, о коем ты поведал,
Чтоб мне предстать к вратам Петра святым,
И тех узреть, чью скорбь ты сам изведал».
Здесь он пошел, и я вослед за ним.
Песнь II