«…и поставил Его выше всего,

Главою Церкви, которая есть Тело Его…»

Серия «Литература и история»

© Разумов А.С., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Почти шестьдесят лет прошло с тех пор, когда в двух номерах журнала «Москва» – в № 11 за 1966 год и в № 1 за 1967 год – был впервые опубликован роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Однако философские темы и библейские мотивы этого мистического и сатирического произведения до сих пор служат предметом споров читателей, филологов, философов.

О «Мастере и Маргарите» говорят, что это роман в романе, имея в виду, что внутри романа Булгакова о современной писателю Москве есть роман Мастера о событиях, произошедших в древнем Ершалаиме. Так как «древние» главы были включены автором в это произведение не случайно, то среди исследователей и многочисленных читателей давно идёт спор, как правильно связать эти два романа, из которых один находится внутри другого.

У меня, как и у многих из тех, кто с интересом читал и с удовольствием перечитывает «Мастера и Маргариту», тоже есть своё мнение о главном произведении Михаила Афанасьевича, и с этим мнением предлагаю вам ознакомиться.

Никто почему-то не заметил, что характеристика «роман в романе», которую писатель Константин Симонов дал булгаковскому роману, является неполной. Правильно будет назвать это произведение не романом в романе, а романом, внутри «московских» глав которого находятся «древние» главы романа Мастера о Понтии Пилате, а внутри «древних» глав есть ещё один – третий роман, и автором этого третьего романа является бывший сборщик податей Левий Матвей. Третий роман – это записи на пергаменте Левия Матвея о жизни и изречениях Иешуа Га-Ноцри. То есть роман «Мастер и Маргарита» – это что-то вроде русской матрёшки. Включение в рассмотрение третьего романа, из которого нам известны только несколько строк, существенно упрощает поиск основной идеи всего произведения. Ведь искать эту идею теперь надо не только в событиях «древних» глав, но и в нескольких предложениях на пергаменте Левия, над которыми склонился Пилат, силясь их понять.

«Пилат поглядел на широкое лезвие, попробовал пальцем, остёр ли нож, зачем-то и сказал:

– Насчёт ножа не беспокойся, нож вернут в лавку. А теперь мне нужно второе: покажи хартию, которую ты носишь с собой и где записаны слова Иешуа.

Левий с ненавистью поглядел на Пилата и улыбнулся столь недоброй улыбкой, что лицо его обезобразилось совершенно.

– Всё хотите отнять? И последнее, что имею? – спросил он.

– Я не сказал тебе – отдай, – ответил Пилат, – я сказал – покажи.

Левий порылся за пазухой и вынул свиток пергамента. Пилат взял его, развернул, расстелил между огнями и, щурясь, стал изучать малоразборчивые чернильные знаки. Трудно было понять эти корявые строчки, и Пилат морщился и склонялся к самому пергаменту, водил пальцем по строкам. Ему удалось всё-таки разобрать, что записанное представляет собой несвязанную цепь каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических отрывков. Кое-что Пилат прочёл: «Смерти нет… Вчера мы ели сладкие весенние буккуроты…»

Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал: «Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…»

Тут Пилат вздрогнул. В последних строчках пергамента он разобрал слова: «…большего порока… трусость».

Пилат свернул пергамент и резким движением подал его Левию».

Думаю, не надо объяснять, что Михаил Афанасьевич, много лет работавший над сравнительно небольшим по объёму произведением, далеко не случайно именно эти фразы вставил в пергамент Левия Матвея. Остаётся только разгадать, как смысл фраз, над которыми задумался Пилат, связан с сюжетом «московских» и «древних» глав, и перед вами предстанет религиозно-философская идея романа «Мастер и Маргарита» во всей её глубине.

В том, что мистики в романе никакой нет, вы убедитесь уже скоро, так как разбор событий романа начну как раз с разъяснений, что за люди, которые в 30-е годы жили рядом с писателем и драматургом Михаилом Афанасьевичем Булгаковым, скрываются за образами Коровьева, кота Бегемота, Геллы, Стёпы Лиходеева, Варенухи, Римского и других персонажей романа.

А вот с Воландом всё сложнее. Но Воланд – он на то и Воланд, чтобы менять свои обличья. Поэтому в различных эпизодах «Мастера и Маргариты» за образом князя тьмы стоят разные, совершенно не похожие друг на друга личности из современной Булгакову Москвы:

– в большинстве эпизодов второй части романа это руководитель наиболее секретного Специального отдела ОГПУ, который сообщает Мастеру, вырвавшемуся из атмосферы сумасшедшего дома, что о его романе сложилось благоприятное мнение и что теперь он может наслаждаться покоем вместе со своей возлюбленной. Но Мастер, покинувший Москву в свите Воланда, не дописал свой роман о Пилате, и когда на страницах этих исследований мы подойдём к главной идее, которую Михаил Булгаков заложил в это произведение, то вам станет ясно, почему Мастер одной только фразой: «Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!» – и заканчивает свой роман, и освобождает от многовековых тревожных размышлений одиноко сидящего среди камней Пилата;

– если раньше, читая роман, вы посмеивались над проделками кота Бегемота во время игры в шахматы с Воландом, то скоро поймёте, что смешного в этой игре было мало. Человек, являющийся прообразом кота Бегемота, затеял что-то вроде шахматной партии не с кем-нибудь, а с руководителем огромной страны;

– вы, конечно, удивитесь, но к двум литераторам, которые жарким вечером вели беседу о Христе на скамейке у Патриарших прудов, подсел никакой не консультант, не шпион и даже не профессор, фамилию которого поэт Иван Бездомный так и не разобрал, а сам автор романа о Мастере и Маргарите. Булгаков своим романом о крестной смерти Иешуа Га-Ноцри вмешался в беседу двух литераторов, потому что ему было что сказать тем, кто посчитал, что он всё знает о Христе и религии, и живо откликнулся на проводимую большевиками борьбу с христианством.

Роман «Мастер и Маргарита» – это интереснейшее и увлекательное изложение фактов из биографии самого писателя, а также взглядов Булгакова на некоторые важнейшие события, свидетелем которых он был. То есть роман не только автобиографический, но это ещё и роман-хроника, события в котором выстроены в том порядке, что и аналогичные им события, произошедшие в реальной жизни.

Высказывания о романе чаще всего звучат так:

– роман этот – о верной и жертвенной любви Маргариты и Мастера, которая что-то там преодолевает;

– он – о мужестве человека-творца, который перед кем-то там не прогнулся;

– роман Булгакова – это произведение о борьбе добра со злом, которая разворачивается на страницах «Мастера и Маргариты».

При этом совершенно не разъясняется, кто с кем борется на станицах романа, кто тот положительный персонаж, победивший в этой борьбе, и в чём заключается эта победа.

Но этими и подобными им характеристиками романа наполнены не только монографии и исследовательские статьи, но и методические пособия для школьных учителей, которым необходимо на уроках – а роман «Мастер и Маргарита» включён в программу средней школы – заложить в сознание юных граждан знания о произведении, которое сам Михаил Афанасьевич считал главным в своём творчестве.

И никого почему-то не удивляет, что те же специалисты-булгаковеды, которые либо лично, либо через свои статьи и монографии поучаствовали в составлении методических пособий для школьных преподавателей, часто называют «древние» главы романа «евангелием от Воланда». То есть отношение к христианской вере и к Церкви у нас таково, что мы совершенно терпимо воспринимаем то, что о Христе школьники старших классов узнают не из текста Нового Завета, а из глав романа о Маргарите и Мастере, которые многими верующими воспринимаются как евангелие от дьявола или евангелие от Сатаны.

Если в «московских» главах под борющимся со злом человеком-творцом понимать Мастера, то напомню, что этот герой сначала прячется от обстоятельств жизни в сумасшедшем доме, а в конце романа покидает Москву в свите Воланда. Поэтому рассуждения литературоведов, что этот «человек-творец», который избегает любых осложнений, ни перед кем не прогнулся, может вызвать только удивление.

Но не спешите строго судить Мастера, ведь вам ещё неизвестны имена людей, чьи поступки писатель в иносказательной форме отобразил в сюжете романа, и вы не всё знаете об обстоятельствах, в которых работал Булгаков, а значит, не всё знаете и о том «сумасшедшем доме», в котором оказался автор, работая над автобиографическим романом-хроникой.

Так что же хотел сказать своим читателям писатель Михаил Булгаков историей Иешуа Га-Ноцри?

Только верный ответ на этот вопрос даст возможность разобраться с главной темой того произведения, к внимательному изучению которого мы сейчас приступаем. И начну излагать перед вами результаты своих исследований с расшифровки имён современников Булгакова, чьи дела и поступки являются основой «московских» глав романа.

Цитируемые в этих исследованиях отрывки из различных редакций романа взяты из книги «КНЯЗЬ ТЬМЫ. Полная история «Мастера и Маргариты». Издательство «Азбука», 2018 год.

В этот сборник, кроме окончательной и полной рукописной редакции «Мастера и Маргариты», составители включили и более ранние варианты этого произведения, которые в сборнике имеют следующие названия:

1. «Черный маг». Черновики романа. Тетрадь 1, 1928–1929 гг.

2. «Копыто инженера». Черновики романа. Тетрадь 2, 1928–1929 гг.

3. «Вечер страшной субботы». Черновые наброски к роману, 1929–1931 гг.

4. «Великий канцлер». Полная рукописная редакция.

5. «Фантастический роман». Главы, дописанные и переработанные, 1934–1936 гг.

6. «Золотое копьё». Незавершённая рукопись.

7. «Князь тьмы». Роман. Первые тринадцать глав.

8. «Мастер и Маргарита». Роман. Полная рукописная редакция.

9. «Мастер и Маргарита». Окончательная редакция.

Роман «Мастер и Маргарита» начинается с того, что присевший на скамейку у Патриарших прудов председатель правления МАССОЛИТА Михаил Александрович Берлиоз видит перед собой возникшего из воздуха человека-призрака, который позже, в разговоре с председателем жилтоварищества Никанором Ивановичем Босым, представится Коровьевым.

Писатель не случайно начал череду фантастических событий с появления именно этого персонажа. Дело в том, что поступки человека, которого Булгаков скрыл за образом Коровьева, легли в основу целого ряда мистических сцен в сюжете романа. Прежде чем приступить к разгадке этого образа, напомню, что читатели узнают о Коровьеве из текста «Мастера и Маргариты».

Первое. Этот худой неимоверно человек в клетчатом кургузом пиджачке и с глумливой физиономией назван автором-рассказчиком регентом, то есть руководителем хора.

Второе. У Коровьева есть и другое имя – Фагот. Это имя известно не всем, но именно так к нему обращаются и сам Воланд, и члены его свиты.

И, наконец, третье. Во время бегства нечистой силы из Москвы, отвечая на вопрос Маргариты, Воланд даёт следующее объяснение чудесному превращению Коровьева – Фагота, самозваного переводчика при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте, в темно-фиолетового рыцаря с мрачным и никогда не улыбающимся лицом:

«Вряд ли теперь узнали бы Коровьева – Фагота, самозваного переводчика при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте, в том, кто теперь летел непосредственно рядом с Воландом по правую руку подруги мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьёвы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотой цепью повода, тёмно-фиолетовый рыцарь с мрачным и никогда не улыбающимся лицом. Он упёрся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землёю, он думал о чём-то своём, летя рядом с Воландом.

– Почему он так изменился? – спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.

– Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, – ответил Воланд, поворачивая к Маргарите своё лицо с тихо горящим глазом, – его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счёты. Рыцарь свой счёт оплатил и закрыл».

Так кто же из современников писателя мог быть прообразом тёмно-фиолетового рыцаря? Кто отвечает всем приметам, по которым следует искать прототип такой нечестии из романа Булгакова, как Коровьев? Кто к лету 1938 года, когда Михаил Афанасьевич диктовал машинистке окончательную редакцию романа, свой счёт оплатил и закрыл ?

Думаю, вы удивитесь, но прототипом Коровьева – Фагота в романе «Мастер и Маргарита» стал поэт Осип Мандельштам, который в мае 1934 года был приговорён к трём годам ссылки, и к моменту написания окончательной редакции романа ссылка Мандельштама уже закончилась.

Первое, что наводит на мысль, что за образом Коровьева скрывается Мандельштам, является странное имя Фагот, которое, как отмечалось выше, было известно только Воланду и его свите.

Дело в том, что весной 1929 года Мандельштам обратился в Центральное государственное издательство с предложением подготовить к печати повесть со странным для литературного произведения названием – «Фагот». Текст заявки без труда можно найти и в собрании сочинений поэта, и в Интернете.

Осип Эмильевич так сформулировал сюжет будущего произведения:

«В основу произведения положена «семейная хроника». Отправная точка – Киев эпохи убийства Столыпина. Присяжный поверенный, ведущий дела крупных подрядчиков, его клиенты, мелкие сошки, тёмные люди – даны марионетками, на крошечной площадке с чрезвычайно пёстрым социальным составом героев разворачивается действие эпохи – специфический воздух «десятых годов».

Главный персонаж – оркестрант киевской оперы – «Фагот». До известной степени повторяется приём «Египетской марки»: показ эпохи сквозь «птичий глаз». Отличие «Фагота» от «Египетской марки» – в его строгой документальности, вплоть до использования кляузных деловых архивов. Второе действие – поиски утерянной неизвестной песенки Шуберта – позволяет дать в историческом плане музыкальную тему (Германия)».

Заявка Мандельштама была отклонена, и повесть «Фагот» не была написана. Но о том, что у Осипа Эмильевича такие планы были, знали в кругу его близких друзей.

Но как об этих неосуществлённых планах поэта смог узнать Михаил Булгаков? О планах написания повести с названием «Фагот» знала Анна Андреевна Ахматова, которая высоко ценила поэтический талант Мандельштама, была близким другом Осипа Эмильевича и его жены Надежды Яковлевны и вместе с Мандельштамом входила в группу поэтов-акмеистов, основанную её мужем Николаем Гумилёвым.

Среди поэтов Серебряного века акмеизм насчитывает шестерых наиболее активных участников этого течения: Н. Гумилёв, А. Ахматова, О. Мандельштам, С. Городецкий, М. Зенкевич и В. Нарбут. После смерти Гумилёва именно Мандельштам стал лидером этой группы, причём с Анной Андреевной Ахматовой Осипа Эмильевича связывали наиболее доверительные отношения. Так, на седьмую годовщину гибели Николая Степановича Гумилёва Мандельштам написал ей:

«Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем и с Вами».

Знакомство Михаила Булгакова с поэтессой Анной Ахматовой состоялось в мае 1933 года, когда писатель со своей третьей женой Еленой Сергеевной Булгаковой во время поездки в Ленинград были в гостях у художника Радлова, где в тот день была и Ахматова. С момента первой встречи между писателем и поэтессой установились крепкие доверительные отношения.

В 1933 году Булгаков работал над более ранней редакцией романа, который носил название «Великий канцлер», и тогда же у Радловых он, по-видимому, узнал от Анны Андреевны, что Мандельштам планировал написать повесть «Фагот». Поэтому в рукописях «Великого канцлера» Воланд впервые называет Коровьева Фаготом. Причём обратился так Воланд к Коровьеву не во время сеанса чёрной и белой магии, а позднее, когда буфетчик театра пришёл с фальшивыми деньгами в «нехорошую квартиру». Судя по датам, оставленным на некоторых страницах «Великого канцлера», эпизод с визитом буфетчика для этой редакции романа был написан в сентябре 1933 года, то есть вскоре после знакомства Михаила Булгакова с Анной Ахматовой.

Осень 1933 года – как раз то время, когда завершалось строительство писательского кооперативного дома в Нащокинском переулке, куда Михаил Афанасьевич должен был въехать со своей женой Еленой Сергеевной и пасынком Серёжей. Но в этом же доме – только в соседнем подъезде – должен был получить квартиру и Осип Мандельштам. О том, что Мандельштамы скоро переедут в новую квартиру, не могла не знать Анна Ахматова. Соседство с Мандельштамом никого из членов писательского кооператива не радовало, поэтому вопрос, откуда Осип Эмильевич возьмёт деньги для уплаты паевого взноса, волновал всех членов того кооператива, и Михаила Булгакова в том числе. Разъясняя Михаилу Афанасьевичу, что написал и что собирался написать Мандельштам, Анна Андреевна, видимо, и рассказала о планах Мандельштама написать повесть «Фагот».

Таким образом, первым доказательством, что в романе за образом Коровьева мог бы скрываться поэт Осип Мандельштам, является второе имя Коровьева – Фагот, которое связано с названием не написанной Осипом Эмильевичем повести.

Другим доказательством того, что за образом Фагота – Коровьева скрывается поэт Осип Мандельштам, могут являться слова автора-рассказчика о Коровьеве как о самозваном переводчике при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте. Дам пояснения, с чем могут быть связаны эти авторские слова.

По мере того как сторонников Троцкого всё дальше и дальше отодвигали от руководящих должностей в стране и в партии, жизнь Осипа Эмильевича становилась всё хуже и хуже. С середины 20-х годов его перестали печатать – вернее, переиздавать, так как стихи в то время Осип Эмильевич не писал. О поэте Мандельштаме стали вспоминать только после публикации стихотворного цикла «Армения», но это уже произошло в начале 30-х годов. А во второй половине 20-х, чтобы поправить своё материальное положение, 3 мая 1927 года Мандельштам заключил с издательством «Земля и Фабрика» договор на редактирование русского перевода романа Де Костера о Тиле Уленшпигеле.

Но Осип Эмильевич не знал языка оригинала, а источники русского текста договором не обусловливались. Поэтому, когда в сентябре 1928 года вышло новое издание «Тиля Уленшпигеля», на первой странице которого было указано, что переводчиком является Осип Мандельштам, разразился скандал.

Как оказалось, Мандельштам делал свой «перевод» на основе двух имеющихся на тот момент переводов романа Шарля Де Костера: он использовал перевод В.Н. Карякина, который увидел свет в 1916 году, и перевод А.Г. Горнфельда 1919 года. Вот из этих двух переводов Мандельштам и слепил своего «Уленшпигеля».

А почему не знающий языка оригинала Мандельштам решил на свой манер переиначить роман Шарля Де Костера? Дело в том, что Осип Эмильевич считал, что дореволюционные переводы литературной классики в новых исторических условиях следует пересмотреть и исключить из классических произведений всё, что может быть неверно понято рядовым читателем (или, как тогда говорили, пролетарскими массами). Поэтому в своём «переводе» Осип Эмильевич либо исключил то, что связано с церковью и с религией, либо эти темы очернил. (Сейчас этот факт признают даже исследователи творчества Мандельштама.) Но мало того что Мандельштам подверг текст Шарля Де Костера цензуре. Ни Карякин, ни Горнфельд не знали, что Мандельштам взялся редактировать их переводы, поэтому они ни копейки от того издания не получили.

Скандал был долгим и громким. В возникшем споре Мандельштам яростно отстаивал свою точку зрения о необходимости вычёркивать из мировой классики всё, что противоречит интересам победившего пролетариата. Этот скандал даже выплеснулся на страницы центральных газет. Поэтому с уверенностью можно сказать, что о казусе с переводом Уленшпигеля точно знал Михаил Афанасьевич Булгаков. И, как напоминание об этом скандале, в самом начале похождений нечистой силы по Москве Коровьев представляется председателю жилтоварищества Никанору Ивановичу Босому переводчиком при капризном иностранце.

Теперь о неудачной шутке тёмно-фиолетового рыцаря, о которой Воланд говорит Маргарите.

Наиболее интересные сведения об Осипе Эмильевиче собраны в мемуарах Эммы Григорьевны Герштейн, которая была знакома с Мандельштамом с осени 1928 года. Сам поэт считал Эмму Герштейн чуть ли не членом своей семьи, так как она была в близких отношениях с родным братом жены Мандельштама, Евгением Яковлевичем Хазиным. Жить Мандельштамам в конце 20-х годов было негде, и Эмма Григорьевна даже уступила им на время свою комнату, а сама ночевала у мамы. Вот что она пишет о тех днях:

«В своём воинствующем отчаянии Осип Эмильевич быстро превратил мою комнату в всклокоченный ад. Белая занавесочка на окне? – И вот она сорвана с одного гвоздя и прицеплена уже косо. Чистое полотенце на кровати? – ногами его, нечищеными ботинками. Он опускался страстно, самый этот процесс был для него активным действом.

Главным занятием его было беганье к телефону. Если кто-нибудь заставал его в этот момент в коридоре, он, закончив разговор, важно удалялся в комнату с поднятой головой. Мама говорила, что в этой его манере сквозила ущемлённая гордость».

Эта ущемлённая гордость и стала причиной очередного скандала, связанного с именем Мандельштама, о котором Воланд говорит Маргарите, как о неудачной шутке.

В самом начале тридцатых годов Мандельштамы получили наконец комнату в писательском жилом флигеле Дома Герцена на Тверском бульваре. По свидетельству Эммы Григорьевны Герштейн, одним из занятий Осипа Эмильевича в это время было, стоя у окна, бросать оскорбительные замечания тем соседям-писателям, которые проходили по двору Дома Герцена. Понятно, что из-за подобного поведения до скандала было недалеко. И скандал вскоре разразился. Вот как начало конфликта описала в своих мемуарах Эмма Герштейн:

«Внизу рядом с Мандельштамами жил поэт Амир Саргиджан (Амир Саргиджан – литературный псевдоним автора исторических романов Сергея Петровича Бородина. – А.Р. ). С ним Мандельштамы были в приятельских отношениях, соседи ходили друг к другу. И вот Саргиджан взял у Осипа Эмильевича взаймы 75 рублей и не отдал. Это бесило Мандельштама, денег, конечно, у него уже не было. Стоя по своей привычке у окна и беспокойно разглядывая прохожих, он увидел, что жена Саргиджана возвращается домой, неся корзинку со снедью и двумя бутылками вина. Он закричал во весь двор:

– Вот, молодой поэт не отдаёт старшему товарищу долг, а сам приглашает гостей и распивает с ними вино!

Поднялся шум, ссора, кончившаяся требованием женщины, чтобы Саргиджан побил Мандельштама. Тот так и поступил, причём ударил и Надю.

Мандельштам потребовал товарищеского суда. Надя расхаживала перед Домом Герцена, демонстрируя свои синяки, и каждому знакомому заявляла с просветлёнными весёлыми глазами: «Меня избил Саргиджан, Саргиджан избил Мандельштама…» И когда в Доме Герцена был устроен товарищеский суд, маленькая комнатка была набита до отказа. Председательствовал Алексей Толстой».

Драку между семьёй Саргиджана и семьёй Мандельштама Михаил Булгаков запечатлел в коротком эпизоде из редакции романа «Великий канцлер». За дракой наблюдает превратившаяся в ведьму Маргарита:

«…Окно смрадной кухни было открыто настежь, и Маргарита влетела в него, согнув голову под сырой сорочкой, висевшей на верёвке.

На плите ревели два примуса, и две женщины вели разговор между собой, стоя у синих бешеных огней.

– Вы, Пелагея Павловна, – с грустью сказала одна, – при старом режиме были такой же стервой, как и теперь.

– В суд подам на тебя, проститутка, – отвечала вторая, помешивая кашу в кастрюле.

Маргарита Николаевна поднялась повыше и плюнула в кашу Пелагеи Павловны.

В ту же секунду Пелагея Павловна вцепилась в волосы второй – и та испустила весёлый крик: «Караул!»

В следующие мгновения в кухню вбежал мужчина в ночной рубашке с болтающимися по штанам подтяжками.

– Жену бить! – вскричал он страдальчески. – Жену, – повторил он так страшно, что зазвенела посуда на полке.

Маргарита Николаевна сверху ткнула его каблуком туфельки в зубы, отчего он на секунду умолк, но уже в следующую секунду ринулся на Пелагею Павловну, но оказался в объятиях другого мужчины, вырвавшегося из какой-то дверушки. Сцепившись с ним тесно, он кубарем покатился по полу кухни, издавая рычание. Маргарита вылила на катающихся ведро жидких помоев, развинтила кран в раковине, отчего с гулом водопада понеслась вода, и вылетела в окно».

Исследователи творчества Мандельштама, пытаясь оправдать последующие действия поэта, говорят, что писатель Алексей Толстой, которому поручили разобраться в возникшем конфликте, был заранее предрасположен против Мандельштама. Однако именно Осип Эмильевич, ещё до того как была утверждена кандидатура председателя товарищеского суда, обратился к Илье Эренбургу с просьбой председательствовать в том суде. Но Эренбург ответил отказом, сославшись на то, что его жена является родственницей (сестрой) жены оскорблённого поэта. Но своей жене Илья Эренбург причину отказа объяснил предельно просто:

«Мандельштам сам деньги в долг берёт, а долги не отдаёт».

Художник Миклашевский позднее записал, что ему сказал Алексей Толстой, когда собрался идти в Дом Герцена на заседание товарищеского суда:

«Не успел я в Москве появиться, как на другой день сейчас же меня в председатели суда выдвинули. Там они все в этом Доме Герцена перессорились, перегрызли друг друга, по трёшнице занимают, потом, конечно не отдают, друг друга подлецами обзывают… А теперь вот тащись после обеда, вместо того чтобы вздремнуть… Разбирай тут, кто прав, кто виноват, распутывай дрязги! Но надо тащиться, а то подумают, что зазнался. Беда! Там этот Осип Мандельштам у кого-то трёшницу занял и не отдал или наоборот…»

Интересное вспоминание о заседании того суда оставил Владимир Волькенштейн:

«Толстой с папкой под мышкой поднялся на сцену и сел на приготовленное для него место. Воцарилась тишина. Толстой открыл заседание:

– Мы будем судить диалектицки.

Все переглянулись. Раздался тихий ропот. Никто не понял, и сам председатель не знал, что это значит. Начались вопросы, речи, суд протекал как ему положено. Истец, Мандельштам, нервно ходил по сцене. …После выступления всех, кому это положено, суд удалился на совещание.

Довольно быстро Толстой вернулся и объявил решение суда: суд вменил в обязанность молодому поэту вернуть Осипу Мандельштаму взятые у него сорок рублей. Поэт был не удовлетворён таким решением и требовал другой формулировки: вернуть сорок рублей, когда это будет возможно. Суд, кажется, принял эту поправку. Щупленький Мандельштам вскочил на стол и, потрясая маленькими кулачком, кричал, что он это так не оставит, что Толстой ему за это ещё ответит».

Эмма Герштейн пишет, что долг был 75 рублей, а Волькенштейн указывает другую сумму долга – 40 рублей. Но, во-первых, Эмма Григорьевна и Владимир Волькенштейн писали свои воспоминания через много лет после тех событий, и, во-вторых, точная величина долга никакого значения в этой истории не имеет. Поэтому не стоит придавать значения этому расхождению в их воспоминаниях.

В течение почти двух лет Осип Эмильевич ждал случая поквитаться с Толстым. К своим планам он привлёк сына Анны Андреевны Ахматовой, Льва Гумилёва, который в тот период сдружился с Мандельштамом.

Лев Николаевич Гумилёв уже тогда серьёзно увлекался историей, ездил в экспедиции, но не мог нигде официально закрепиться, поэтому, имея в распоряжении много свободного времени, часто приезжал из Ленинграда в Москву и подолгу жил в столице у Мандельштамов. Вернее, не у Мандельштамов, так как ночевал он в квартире писателя-сатирика Виктора Ардова, который со своей семьёй жил в одном подъезде с Осипом Эмильевичем. Мандельштам обратился к жене Ардова, актрисе Нине Ольшанской, с просьбой пристроить у них юношу, и Нина Антоновна согласилась.

Эмма Герштейн, которая была свидетельницей дружбы поэта и молодого историка, пишет, что Льву Николаевичу Гумилёву льстило внимание со стороны Осипа Эмильевича, тем более что Мандельштам много рассказывал о своей былой дружбе с его отцом. Лев Гумилёв с восторгом смотрел на Мандельштама, поэтому с энтузиазмом включился в разработку планов отмщения.

Вот что вспоминает Эмма Григорьевна о действиях заговорщиков, которые искали возможность отомстить Алексею Толстому:

«Лёва должен был подстерегать его, чтобы вовремя подать сигнал Мандельштаму. Тогда Осип Эмильевич должен был возникнуть перед «графом» и дать ему пощёчину. В связи с этой затеей оба друга, старый и юный, просиживали в какой-то столовке или забегаловке у Никитских ворот недалеко от дома Алексея Толстого».

Однако осуществить задуманное Мандельштаму удалось только в Ленинграде в конце апреля 1934 года. Свидетельницей произошедшего была писательница Елена Михайловна Тагер, которая за день до описанных ниже событий встретила у знакомых Осипа Эмильевича и хотела с ним переговорить. Но переговорить в тот день не получилось, так как поэт был какой-то уж очень возбуждённый. Однако Мандельштам пригласил Елену Михайловну к определённому времени прийти на следующий день в ленинградское издательство «Художественной литературы», где они могли бы встретиться.

Мандельштам был, видимо, кем-то проинформирован, что Алексей Толстой в данный момент находится в Ленинграде. А раз Осип Эмильевич пригласил Елену Михайловну Тагер в определённое время прийти в издательство, то ему было заранее известно, что в это время там будет Алексей Толстой.

К назначенному времени Елена Михайлова подошла к редакции. Далее приведу её запись о том, чему она стала свидетельницей:

«…внезапно дверь издательства распахнулась и, чуть не сбив меня с ног, выбежал Мандельштам. Он промчался мимо; за ним Надежда Яковлевна. Опомнившись от увиденного, я вошла в издательство и оторопела. То, что я увидела, напоминало последнюю сцену «Ревизора» по неиспорченному замыслу Гоголя. Среди комнаты высилась мощная фигура А.Н. Толстого; он стоял, расставив руки и слегка приоткрыв рот; неописуемое изумление выражалось во всём его существе. В глубине за своим столом застыл С.М. Алянский с видом человека, поражённого громом. К нему обратился всем корпусом Гриша Сорокин, как будто хотел выскочить из-за стола, и замер, не докончив движения, с губами, сложенными, чтобы присвистнуть. За ним Стенич, как повторение принца Гамлета в момент встречи с тенью отца. И ещё несколько писателей в разных формах изумления были расставлены по комнате. Общее молчание, неподвижность, общее выражение беспримерного удивления, всё это действовало гипнотически. Прошло несколько полных секунд, пока я собралась с духом, чтобы спросить:

– Что здесь произошло?

– Мандельштам ударил по лицу Алексея Николаевича.

– Да что вы!

Первым овладел собою Стенич. Он рассказал, что Мандельштам, увидев Толстого, подошёл к нему с протянутой рукой; намерения его были так неясны, что Толстой даже не отстранился. Мандельштам, дотянувшись до него, шлёпнул слегка, будто потрепал по щеке, и произнёс в своей патетической манере: «Я наказал палача, выдавшего ордер на избиение моей жены».

Осип Эмильевич поступил по-рыцарски: он вступился за даму сердца. Поэтому в конце романа «Мастер и Маргарита» Коровьев – Фагот превращается именно в рыцаря.

«– Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, – ответил Воланд, поворачивая к Маргарите своё лицо с тихо горящим глазом».

Неудачной эта шутка названа в романе потому, что публичная пощёчина Толстому приобретала политический смысл. Ведь Алексей Толстой на тот момент был лицом новой, нарождающейся советской литературы, а существующая система подобные действия против проводников её идей без внимания не оставляла. Впрочем, возможно, именно этого добивался Мандельштам. Вернее, и этого тоже.

Жаль только, что за те два года, пока Осип Эмильевич готовил своё отмщение, оскорблённый поэт так и не вспомнил, что Алексей Николаевич Толстой во время скандала с переводом «Тиля Уленшпигеля» был в ряду тех, кто встал на защиту скандального «переводчика», подписывая письма, оправдывающие Мандельштама.

Через несколько дней после возвращения Осипа Мандельштама из Ленинграда в Москву поэта арестовали.

Но на путь к своему аресту Мандельштам встал не тогда, когда пощёчиной оскорбил Алексея Толстого. По свидетельству Михаила Булгакова, которое писатель оставил в тексте романа «Мастер и Маргарита», это произошло тогда, когда, вопреки предупреждающему телефонному звонку из ОГПУ, Осип Эмильевич продолжил читать написанное в ноябре 1933 года стихотворение, начинающееся словами «Мы живём, под собою не чуя страны…», всё новым и новым слушателям. Именно это, сейчас широко известное стихотворение про Сталина, имел в виду Воланд, когда говорил Маргарите, что «его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош».

Стихотворение «Мы живём, под собою не чуя страны…» (это стихотворение ещё называют стихотворением о «кремлёвском горце») было написано Осипом Мандельштамом почти сразу после получения квартиры в писательском доме в Нащокинском переулке. О том, как проходило вселение Мандельштамов в новую квартиру, подробно рассказывает Эмма Герштейн в своих мемуарах.

«Переезд в отдельную двухкомнатную квартиру не был неожиданным. Он готовился исподволь, дебаты велись всю прошлую зиму. Дом был одним из первых кооперативных, и кандидатуру каждого жильца обсуждали сами писатели. При упоминании фамилии Осипа Мандельштама они стонали: «Ох, этот Мандельштам!» Я возмущалась, что такому большому поэту не дают квартиры, говорила об этом в доме Осмёркиных. А бывший там поэт и прозаик Константин Аристархович Большаков возражал: «Вы поймите: Мандельштам не имеет права на квартиру в писательском кооперативном доме, он даже не член Союза поэтов».

Энергия Мандельштама преодолела все препятствия. Мандельштам был включён в список членов кооператива – кто внёс за него деньги и вообще был ли сделан паевый взнос, не знаю, но какая-то неуверенность чувствовалась и продолжалась до последнего дня. По действующим тогда законам жильца нельзя было выселить, если на спорной площади стоит его кровать. Надя прекрасно это знала, и, как только был назначен день общего вселения, она с ночи дежурила у подъезда, поставив рядом с собой пружинный матрац. Утром, как только двери подъезда открыли, она рванулась со своим матрацем на пятый этаж (дом без лифта) и первая ворвалась в квартиру. (Помогал ли ей кто-нибудь из друзей, не помню.) И вот врезан замок, вселенье совершилось.

…Квартира казалась нам очаровательной. Маленькая прихожая, напротив – дверь в крошечную кухню, направо – неописуемая роскошь! – ванная, рядом уборная. …Газовой плиты ещё не было, поэтому кухня использовалась как третья жилая комната. Она была предназначена для гостей. Стряпали в прихожей на керосинке, а когда плиту наконец привезли, то её установили там же.

Кроме книг, в каждой комнате стояло по тахте (т. е. чем-нибудь накрытый пружинный матрац), стулья, в большой комнате простой стол и на нем телефон. Эта пустота и была очаровательна.

Конечно, во всём доме была прекрасная слышимость. Комната Осипа Эмильевича (большая) граничила с соседней квартирой из другого подъезда, откуда постоянно слышались стоны гавайской гитары.

Стены были проложены войлоком, из-за этого квартира, очень хорошо отапливаемая, была полна моли. Все пытались её ловить, хлопая руками».

По воспоминаниям Надежды Яковлевны Мандельштам, в ответ на слова Бориса Пастернака: «Ну вот, теперь и квартира есть – можно писать стихи», – Мандельштам пришёл в ярость и, как заметил автор книги о Мандельштаме в серии «Жизнь замечательных людей» Олег Лекманов [1] :

«Вместо законной радости, вселение в новую квартиру одарило поэта тяжким чувством жгучего стыда и раскаяния. Чуть ли не впервые в жизни Мандельштам ощутил себя приспособленцем и предателем, чуть ли не впервые ощутил себя писателем. А платой за предательство – эквивалентом тридцати сребреников – послужила халтурная писательская квартира в Нащокинском переулке».

Позднее Эмма Григорьевна узнает от жены поэта, Надежды Яковлевны Мандельштам, что, кроме стихотворения о «кремлёвском горце», в вину поэту ставится и стихотворение, начинающееся словами «Квартира тиха, как бумага…», написанное Осипом Эмильевичем сразу после заселения в писательский дом.

А сейчас прочитаем, что пишет Эмма Герштейн о том, при каких обстоятельствах она в ноябре 1933 года впервые услышала резкое стихотворение Мандельштама про Сталина:

«Утром ко мне пришла Надя, можно сказать, влетела. Она заговорила отрывисто. «Ося сочинил очень резкое стихотворение. Его нельзя записать. Никто, кроме меня, его не знает. Нужно, чтобы ещё кто-нибудь его запомнил. Это будете вы. Мы умрём, а вы передадите его потом людям. Ося прочтёт его вам, а потом вы выучите его наизусть со мной. Пока никто не должен об этом знать. Особенно Лёва».

Надя была очень взвинчена. Мы тотчас пошли в Нащокинский. Надя оставила меня наедине с Осипом Эмильевичем в большой комнате. Он прочёл: «Мы живём, под собою не чуя страны» – и т. д. всё до конца – теперь эта эпиграмма на Сталина известна.

– Это комсомольцы будут петь на улицах! – подхватил он сам себя ликующе. – В Большом театре… на съездах… со всех ярусов… – И он зашагал по комнате.

Обдав меня своим прямым огненным взглядом, он остановился:

– Смотрите – никому. Если дойдёт, меня могут… РАССТРЕЛЯТЬ!

И, особенно гордо закинув голову, он снова зашагал взад и вперёд по комнате, на поворотах приподнимаясь на цыпочках.

Мне казалось, что всё это глубоко погребено. До осуждения Мандельштама я ни одному человеку об этом стихотворении не говорила и уж, разумеется, не читала. Но как-то при мне зашёл разговор между Мандельштамами, и Надя безмятежно заявляет, что Нине Николаевне Грин (вдова писателя Александра Грина. – А.Р. ) больше нравится другой вариант. Вот тебе и раз. Оказывается, я не одна посвящена в тайну».

Другой хороший знакомый Осипа Мандельштама – поэт Борис Кузин – тоже думал, что он первый, кому Мандельштам прочитал своё стихотворение.

«Однажды утром О.Э. прибежал ко мне один (без Н.Я.), в сильном возбуждении, но весёлый. Я понял, что он написал что-то новое, чем было необходимо поделиться. Этим новым оказалось стихотворение о Сталине. Я был потрясён им, и этого не требовалось выражать словами. После паузы остолбенения я спросил О.Э., читал ли он это ещё кому-нибудь. «Никому, вам первому. Ну, конечно, Наденька…» Я в полном смысле умолял О.Э. обещать, что Н.Я. и я останемся единственными, кто знает об этих стихах. В ответ последовал очень весёлый и довольный смех, но всё же обещание никому больше эти стихи не читать О.Э. мне дал. Когда он ушёл, я сразу же подумал, что немыслимо, чтобы эти стихи остались неизвестными по крайней мере Евг. Я. (брату Н.Я.) и Анне Андреевне, при первой же её встрече с О.Э. А Клычкову?

Нет, не сдержит он своего обещания. Слишком уж ему нужно Читателя! Советчика! Врача! Буквально дня через два или три О.Э. со сладчайшей улыбкой, точно бы он съел кусок чудного торта, сообщил мне: «Читал стихи (было понятно, какие) Борису Леонидовичу». У меня оборвалось сердце. Конечно, Б.Л. Пастернак был вне подозрений (как и Ахматова, и Клычков), но около него всегда увивались люди (как и вокруг О.Э.), которым я очень поостерёгся бы говорить что-нибудь. А самое главное – мне стало ясно, что за эти несколько дней О.Э. успел прочитать страшные стихи ещё не одному своему знакомому. Конец этой истории можно было представить безошибочно».

Оттого, что Осип Эмильевич ясно видел, какую опасность представляет написанное им стихотворение, с содержанием которого он, вопреки предупреждающему звонку из ОГПУ, продолжал знакомить друзей и знакомых, Мандельштам ещё больше заводился от мысли, что он может не успеть дать пощёчину Алексею Толстому. Осип Мандельштам предчувствовал свой арест. История с пощёчиной произошла в конце апреля 1934 года в Ленинграде, а вечером 13 мая к Мандельштаму пришли с обыском и арестом.

Эмма Герштейн в своих мемуарах рассказывает, что происходило в квартире Мандельштама после ареста поэта:

«Десять дней мы мучились догадками: за что взяли Мандельштама? За пощёчину Алексею Толстому? Или за стихи?

Приходила я в Нащокинский так часто, как могла, – в свободное от работы время. На лестнице была слежка. Постоянно полуоткрытые двери квартир: то домработница с кем-то беседует, то какая-нибудь парочка любезничает.

Вскоре в писательском доме заговорили про Мандельштамов: «У них собирались». Хуже обвинения быть не могло. Если «собирались», значит, «группа» или «заговорщики».

Через 10 или 15 дней Надю вызвали по Лубянку. Следствие закончено. Мандельштам выселяется на три года в Чердынь. Если он хочет, она может его сопровождать.

Мы сидели в Нащокинском и ждали возвращения Нади. Она пришла потрясённая, растерянная. Ей трудно было связно рассказывать.

– Это стихи. «О Сталине», «Квартира» и крымское («Холодная весна…») Мандельштам честно, ничего не скрывая, прочёл все три. Потом он их записал.

– Как? С последними двумя строчками?! Ведь он их отменил! – это я вскричала.

– Прочёл и записал все целиком. Запись стихов о Сталине уже лежала у них на столе.

Это она узнала от самого Осипа. Она видела его. Рассказала с душераздирающей нежностью: «Как он кинулся ко мне! «Наденька, что со мной делали!» По Надиным словам, у следователей был список того варианта, который был известен только Марии Петровых и записан ею одной.

Его допрашивали об эпиграмме на Сталина: «Кто это «мы»? От чьего имени вы говорите?» Хотели создать дело о контрреволюционной группе. «Мы докладывали в высшую инстанцию», – сказал Наде следователь. Имени Сталина он не назвал, но было ясно, что он цитирует его. «Изолировать, но сохранить», – такова была директива. Это избавляло всех нас от привлечения к делу.

Первыми словами Нади, обращёнными ко мне в отчаянии, были:

– Эмма, Ося вас назвал. – Она смотрела на меня выжидательно и со страхом.

Мандельштам сказал так: стихов о Сталине он никогда не записывал и не распространял, это стихотворение знали только члены его семьи – жена, брат (Александр), брат жены и Эмма Герштейн.

– Поздравляю! Теперь на вас заведено досье, – сказала мне Анна Андреевна, когда мы оказались с ней вдвоём в маленькой комнате. Тогда я была шокирована этими разумными словами Ахматовой. Если бы я могла в ту минуту охватить взглядом последующие двадцать лет, когда во всех инстанциях, отделах кадров, редакциях, квалификационных комиссиях и в Союзе писателей я слышала только одну фразу: «Вам отказано», – может быть, я бы и призадумалась. Но в тот день мне было не до того.

Надя продолжала. Мандельштам не мог долго отпираться и называл уже не «членов семьи», а всех, кому читал своё стихотворение, в том числе и Марусю Петровых. «А, театралочка», – отозвался следователь, и это казалось Наде подозрительным. Она обвиняла Марусю в том, что ещё до ареста Мандельштама она забыла на подоконнике машинописный список его «Новых стихов», подаренных ей Надей. «И зачем она тут ходит и ломает руки?» – раздражалась Надя.

Свои опасения она высказала как бы от имени Осипа Эмильевича. Но, после того как Анна Андреевна повидалась с ним в Воронеже и выслушала от него самого историю допросов, подозрения относительно Маруси Петровых были раз навсегда сняты. До самой своей смерти Анна Андреевна встречалась с нею, и дружба их все последующие годы осталась неомрачённой.

Надя была в полубреду. Она произносила имена Г. Шенгели и В. Нарбута с какими-то подозрениями (оказывается, и им Осип читал своё стихотворение). А кого уж тут подозревать, если я знаю теперь 14 слушателей, а где гарантия, что их не было больше? Так, художник А.Г. Тышлер утверждал, что Мандельштам читал ему эти стихи в присутствии нескольких людей.

О некоторых слушателях Мандельштама я узнала только в Воронеже (об Ахматовой, Пастернаке, Кузине), а о том, что стихи о Сталине были известны и Льву Гумилёву (от чего специально предостерегал меня Мандельштам), я узнала лишь от Анны Андреевны через двадцать лет».

Как писала позднее Надежда Мандельштам, Илья Эренбург не признавал стихов о Сталине, называя их «стишками» и случайными в творчестве поэта.

Еще резче выразился Б.Л. Пастернак. Выслушав стихотворение из уст автора, Борис Леонидович просто отказался обсуждать его достоинства и недостатки:

«То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».

Надо сказать, что если Эмма Григорьевна не видит возможности найти стукача среди тех людей, которым Мандельштам читал своё стихотворение, то для самого Осипа Эмильевича это было сделать куда проще. Достаточно было отделить тех, кому он читал свои стихи до предупреждающего звонка из ОГПУ, от тех, кому они стали известны уже после того, как он принял решение не реагировать на полученное им предостережение.

Правда, есть ещё и хорошо прослушивающиеся стены писательского дома. Поэтому, если в ноябре 1933 года Эмму Герштейн Мандельштам пригласил к себе, чтобы ознакомить её со стихотворением про Сталина, то с приехавшей в Москву Анной Ахматовой поэт говорил об этом стихотворении на февральских московских улицах.

Осип Эмильевич постоянно влюблялся в красивых женщин, и о том, что он был влюблён в красавицу Марусю Петровых, прямо написано в мемуарах Герштейн. Поэтому её, так же как и Льва Гумилёва, он первоначально должен был оберегать от знакомства с этим стихотворением. Видимо, Петровых была среди тех, кто уже после предостерегающего телефонного звонка из ОГПУ был ознакомлен с текстом стихотворения. Думаю, именно этим доводом Мандельштам убедил приехавшую к нему в воронежскую ссылку Ахматову в непричастности Петровых к его аресту.

В цитируемых выше отрывках из мемуаров Герштейн были два момента, когда Эмма Григорьевна, по её словам, крайне удивилась услышанному. Первый раз она удивилась, когда из реплики Надежды Яковлевны узнала, что Нине Николаевне Грин не только известно об этом стихотворении, но что Нине Николаевне больше нравится не первый, а второй вариант. Второй раз Эмма Григорьевна пишет о своём удивлении, когда Осип Эмильевич на следствии записал стихотворение «с последними двумя строчками».

Эмма Герштейн об этом прямо не пишет, но из её воспоминаний следует, что последними строчками и различаются два варианта стихотворения Мандельштама. Чтобы сохранить стихотворный ритм, приведу последние четыре строчки этого широко известного сейчас стихотворения:

Но ведь Сталин не осетин! И фамилия у него чисто грузинская – Джугашвили. Поэтому перед нами не первоначальный вариант, а другой, более поздний, второй вариант стихотворения. Дело в том, что первоначальный вариант содержит крайне оскорбительное высказывание в адрес Сталина. В первоначальном варианте две последние строчки звучат так:

Вот такой «каламбур» – который, по словам булгаковского Воланда, «был не совсем хорош», – сочинил Мандельштам в ноябре 1933 года. Именно с этим первым вариантом Осип Эмильевич ознакомил Эмму Герштейн и, испытывая радость, говорил ей, что «это комсомольцы будут петь на улице… в Большом театре… на съезде».

Одного только не учёл воодушевлённый поэт: чтобы комсомольцы пели эти стихи на улице, в театре или на съезде, надо, чтобы они для начала выучили текст стихотворения. А так как текст этого стихотворения никто не напечатает, то Михаил Афанасьевич, с присущим ему юмором, указал в тексте своего романа единственный способ его распространения – написать текст стихотворения на стене общественного туалета среди других аналогичных ему текстов.

В тот день, когда стало известно, что рассмотрение дела Мандельштама закончено и вечером Осип Эмильевич отправится поездом в Чердынь, кто-то из тех, кто находился тогда в квартире Мандельштама, вспомнил, что в былые времена было принято собирать деньги каторжанам. Идея понравилась, и Анна Ахматова, которая за день до ареста Осипа Эмильевича приехала в Москву, вместе с Ниной Ольшанской отправилась по квартирам собирать деньги для ссыльного поэта.

Судя по тому, как это описано в воспоминаниях Ахматовой, можно сделать вывод, что Михаил Афанасьевич, выслушав пришедших к нему Анну Андреевну и Ольшанскую, денег Мандельштамам не дал. Но вот его жена, Елена Сергеевна Булгакова, которая пришла домой чуть позже, услышав о просьбе помочь семье ссыльного, тут же раскрыла сумочку и отдала всё, что было, из своего кошелька. Вот как об этом вспоминала Анна Ахматова:

«Всё было кончено, Нина Ольшанская и я пошли собирать деньги на отъезд. Давали много. Елена Сергеевна Булгакова заплакала и сунула мне в руку всё содержимое своей сумочки».

Текст романа «Мастера и Маргариты» свидетельствует, что Булгаков, который начинал свою трудовую деятельность врачом, вместо денег дал тем, кто решил вспомнить о былых временах, простой совет: попить валерьяночки и успокоиться.

В следующей главе подробно разберём, как кутерьма в писательском доме вокруг ареста Мандельштама и сбора для него денег описаны в романе.

Бухгалтер варьете Василий Степанович Ласточкин после посещения Комиссии зрелищ и увеселений облегчённого типа, где его встретила испуганная секретарша и сообщила, что руководитель пропал и вместо него за рабочим столом сидит один костюм, отправляется в филиал этой Комиссии в Ваганьковский переулок.

«Несколько посетителей, в числе их только что явившийся Василий Степанович, стояли в оцепенении и глядели на плачущую барышню за столиком, на котором лежала литература, продаваемая барышней. В данный момент барышня никому ничего не предлагала из этой литературы и на участливые вопросы только отмахивалась, а в это время и сверху, и снизу, и с боков, из всех отделов филиала сыпался телефонный звон по крайней мере двадцати надрывающихся аппаратов».

Не случайно разъяснения о случившемся в филиале будет давать барышня, продающая литературу. Ведь Булгакову подробности ареста Мандельштама станут известны от Анны Ахматовой, с которой у писателя установились доверительные отношения с момента знакомства в Ленинграде в мае 1933 года у художника Радлова. Анна Андреевна в своих воспоминаниях «Листки из дневника (О Мандельштаме)» пишет, что в тот приезд в Москву ей пришлось, фактически, торговать своими стихами, потому что на обратный билет у неё не было денег:

«13 мая 1934 года его (Мандельштама. – А.Р. ) арестовали. В этот самый день я после града телеграмм и телефонных звонков приехала к Мандельштамам из Ленинграда (где незадолго до этого произошло его столкновение с Толстым). Мы все были тогда такими бедными, что, для того чтобы купить билет обратно, я взяла с собой мой орденский знак Обезьяньей Палаты, последний, данный Ремизовым в России (мне принесли его уже после бегства Ремизова – 1921 г.), и статуэтку работы Данько (мой портрет, 1924 г.), для продажи…»

Герштейн пишет, что первоначально не было даже известно, за что Мандельштама арестовали: за стихи или за пощёчину. Поэтому продающая литературу барышня (а в реальных событиях продающая литературу барышня является Анной Ахматовой, которая вынуждена была продать и полученный от Ремизова орден, и статуэтку работы Данько) на участливые вопросы о том, что произошло, могла только отмахиваться. Но Осип Эмильевич был заметной фигурой в литературной Москве, и весть о его аресте очень быстро распространилась среди творческой интеллигенции. Понятно, что все хотели узнать от тех, кто жил близко от места событий, что же такое произошло в Нащокинском переулке? Поэтому в квартирах писательского дома постоянно звонили телефоны.

«Поплакав, барышня вдруг вздрогнула, истерически крикнула:

– Вот опять! – и неожиданно запела дрожащим сопрано:

Курьер, показавшийся на лестнице, пригрозил кому-то кулаком и запел вместе с барышней незвучным, тусклым баритоном:

К голосу курьера присоединились дальние голоса, хор начал разрастаться, и наконец песня загремела во всех углах филиала. …Аккомпанировал хору усиливающийся треск телефонных аппаратов».

О том, кто этот «курьер», догадаться нетрудно: как рассказывает в своих мемуарах Эмма Герштейн, помогая Мандельштаму в истории с Алексеем Толстым, Лев Гумилёв постоянно мотался между Москвой и Ленинградом.

То, что петь начинает девица, после чего вступает курьер, тоже неудивительно. Ведь Анна Андреевна и её сын Лев Николаевич Гумилёв были, по сути, первыми, с кого начался, образно говоря, «хор» приверженцев Мандельштама, прописавшихся у гостеприимных хозяев в писательском доме.

Орал курьер на лестнице.

Слёзы текли по лицу девицы, она пыталась стиснуть зубы, но рот её раскрывался сам собою, и она пела на октаву выше курьера:

Не случайно по лицу девицы текут слёзы. Молодцу-курьеру плыть действительно недалечко . Очень скоро Лев Гумилёв дома за обедом, на котором присутствовали посторонние, прочтёт стихотворение Мандельштама про «кремлёвского горца» – думаю, прочитал тогда Лев Николаевич даже не всё стихотворение, а только последние несколько строчек, которые без труда остаются в памяти, – но и этого будет достаточно, чтобы и его, и Пунина, у которого в то время жила Анна Ахматова, арестовали.

Чтобы вызволить Пунина и сына, Анна Андреевна бросится в Москву, надеясь найти там поддержку. И такую поддержку она найдёт в семье Булгаковых, которые помогут ей составить и передать в Кремль обращение, после чего и Пунина, и Льва Гумилёва освободят. Чуть позже письмо с просьбой вмешаться в судьбу арестованных было отправлено Пастернаком. Но к тому моменту, когда письмо Пастернака поступило на рассмотрение, в Ленинград уже была дана команда Пунина и Гумилёва освободить.

«Поражало безмолвных посетителей филиала то, что хористы, рассеянные в разных местах, пели очень складно, как будто весь хор стоял, не спуская глаз с невидимого дирижёра.

Как только первый куплет подошёл к концу, пение стихло внезапно, опять-таки как бы по жезлу дирижёра. Курьер тихо выругался и скрылся».

Когда пришло известие, что Мандельштам арестован всё-таки за стихи, а не за пощёчину, и «хористами» было принято решение собирать ссыльному поэту деньги, Льва Гумилёва в Москве не было. Он после истории в ленинградском издательстве всё время находился в Ленинграде и в Москве не появлялся. Чтобы точно обозначить, что «курьером» в его романе является именно Лев Гумилёв, Булгаков шифрует его поведение словами: «Курьер тихо выругался и скрылся». Ведь без этого короткого замечания в рассказе повествователя была бы неточность, а неточностей в своём романе писатель избегал. Дело в том, что в конце эпизода всех «хористов» увезут на трёх грузовиках. Как же можно было увезти конкретного человека – курьера, если в тот момент прототип этого курьера находился в Ленинграде! Но и совсем убрать курьера из этого эпизода Булгаков не может, так как вскоре Лев Николаевич будет арестован, а для автора романа важно, чтобы песню каторжан исполняли и мать, и сын.

То, что курьер, прежде чем пропасть, выругался, тоже, видимо, соответствует действительности. После того как Осип Эмильевич всё-таки дал пощёчину Алексею Толстому, Лев Гумилёв наконец понял, в какую авантюру он был втянут Мандельштамом, поэтому больше в Москве не показывался. В своих воспоминаниях об Анне Ахматовой Эмма Герштейн пишет, что дело на Льва Гумилёва открыли в 1934 году. Но за чтение стихотворения о Сталине он был арестован в октябре 1935 года, а это значит, что вернувшаяся с Лубянки Надежда Яковлевна Мандельштам просто обманывала, когда говорила, что Осипа Эмильевича арестовали за стихи, а не за пощёчину. Обманывала, видимо, для того чтобы успокоить находящуюся рядом Анну Андреевну. Этот небольшой эпизод с появившемся и скрывшемся курьером показывает, насколько точно Михаил Булгаков старается передать реальные события в своём зашифрованном романе.

«Тут открылись парадные двери, и в них появился гражданин в летнем пальто, из-под которого торчали полы белого халата, а с ним и милиционер.

– Примите меры, доктор, умоляю! – истерически крикнула девица».

Читатели знают, что действие романа происходит в жаркой Москве, но появляющийся в филиале доктор одет в летнее пальто, и узнать, что это доктор, можно только по выступающим краям белого халата. Но и Михаил Афанасьевич Булгаков писателем стал по призванию, а по образованию он врач, который с отличием окончил медицинский факультет Киевского университета. То есть за писательской внешностью Булгакова можно, образно говоря, всегда разглядеть белый врачебный халат.

А где же Елена Сергеевна Булгакова, которая достала кошелёк из сумки и отдала оттуда все деньги? В окончательной редакции романа её в этой сцене нет. Но в более раннем варианте («Фантастический роман»), через полстраницы после появления врача, «явился лекарский помощник с сумкой» .

То, что именно девица, которая торговала литературой, первая обратилась к вошедшему доктору, тоже неслучайно. Не Ольшанская, которая с Анной Андреевной отправилась по квартирам собирать для Мандельштама деньги, а Ахматова, которая была близко знакома с Булгаковым, могла предложить напарнице обратиться с просьбой о деньгах к Михаилу Афанасьевичу.

«На лестницу выбежал секретарь филиала и, видимо сгорая от стыда и смущения, заговорил заикаясь».

Чтобы понять, почему в романе Булгакова Ольшанская названа секретарём, надо несколько слов сказать о самой Нине Антоновне. Эта молодая и очень красивая женщина жила со своим вторым мужем Виктором Ардовым и сыном от первого брака Алёшей Баталовым в одном подъезде с Осипом Эмильевичем. Мандельштамы жили на пятом этаже, а семья Ардова – на первом. Когда Лев Гумилёв первый раз приехал из Ленинграда в новую квартиру Мандельштамов, то оказалось, что ему негде ночевать. Осип Эмильевич обратился к Нине Антоновне с просьбой помочь с размещением Льва Гумилёва. Та согласилась. Через некоторое время с Ниной Ольшанской познакомилась и приехавшая из Ленинграда Анна Ахматова. Так завязалась крепкая дружба этих двух женщин. По воспоминаниям Эммы Герштейн, если кому и доверяла свои секреты Анна Андреевна, то это была только Нина Ольшанская.

Но ни Нина Антоновна, ни её муж Виктор Ардов не были среди тех, кто входил в близкий круг общения Осипа Мандельштама, то есть они не входили в круг «хористов». То, что Ольшанская в тот день пошла собирать деньги вместе с Ахматовой, объясняется, в первую очередь, её дружбой с Анной Андреевной. При этом она выступала скорее как общественница – что-то вроде старшего по подъезду, – а не как член созданного Мандельштамом «хора». Чтобы выделить некий официальный статус пришедшей с Анной Андреевной Ольшанской, Булгаков называет её секретарём. То, что в тексте романа этот секретарь – мужчина, большого значения не имеет. Это вполне допустимый приём при шифровке такого сложного произведения, как «Мастер и Маргарита», ведь секретарь далеко не главный герой этого романа.

«– Видите ли, доктор, у нас тут случай массового какого-то гипноза… Так вот, необходимо… – Он не докончил фразы, стал давиться словами и вдруг запел тенором:

Шилка и Нерчинск…

– Дурак! – успела выкрикнуть девица, но не объяснила, кого ругает, а вместо этого вывела насильственную руладу и сама запела про Шилку и Нерчинск».

Ольшанская (секретарь), видимо, начала разъяснять Булгакову необходимость сдать деньги на помощь осуждённому Мандельштаму. Но для писателя, который понимал, что сдать сейчас деньги – это косвенным образом согласиться с текстом написанного Осипом Эмильевичем стихотворения про Сталина, доводы Ольшанской звучат, как песня каторжан про Шилку и Нерчинск, ведь эту песню очень скоро может запеть каждый, кто чем-то выразит свою симпатию к ссыльному поэту.

Ахматовой (девице) кажется, что Ольшанская в своих разъяснениях несколько перестаралась. Девице разъяснения секретаря не нравятся, поэтому в тексте романа у девицы вырывается крик: «Дурак!» После этого Анна Андреевна решила дать свои пояснения о необходимости сбора денег, но… но все её слова звучат для Булгакова всё той же старой каторжанской песней про Шилку и Нерчинск.

«– Держите себя в руках! Перестаньте петь! – обратился доктор к секретарю.

По всему было видно, что секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы перестать петь, да перестать-то он не мог и вместе с хором донёс до слуха прохожих в переулке весть о том, что в дебрях его не тронул прожорливый зверь и пуля стрелка миновала!

Лишь только куплет кончился, девица первая получила порцию валерьянки от врача, а потом он побежал за секретарём к другим – поить их».

Конечно, в том разговоре с Ахматовой и Ольшанской Булгаков не восклицал: «Перестаньте петь!» и Ахматова не называла дурой Нину Антоновну. Просто Михаил Афанасьевич в свойственной ему гротесковой манере отобразил в тексте романа психологический настрой того разговора.

Судя по тексту этого эпизода, к Ольшанской (секретарю) обратился Булгаков с призывом успокоиться («держите себя в руках!») и перестать провоцировать людей сбором денег для политического ссыльного («перестаньте петь!») . Ведь Булгаков знает, что Ольшанская не член «хора». Его пасынок Серёжа Шиловский дружит и играет во дворе с сыном Ольшанской Алёшей Баталовым. Знает, что Нина Антоновна не пропитана культом Мандельштама, прекрасно жила без его стихов и идей и сейчас собирает деньги с жильцов только потому, что пошла вслед за Ахматовой. Поэтому в тексте романа именно к секретарю обратился доктор: «Держите себя в руках! Перестаньте петь!» Но в реальном разговоре Булгаков, конечно, был не столь краток и разъяснил, почему надо перестать собирать деньги. И когда Ольшанская выслушала обоснованный отказ сдать деньги, то «по всему было видно, что секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы перестать петь» .

Другое дело – Анна Ахматова. Но Анна Андреевна, когда шла к Булгакову, никак не ожидала встретить отказ, тем более в такой категоричной форме. Как видно из текста романа, столь резкая позиция Михаила Афанасьевича, с которой Ахматова столкнулась, на поэтессу в некотором роде подействовала (девица первая получила порцию валерьянки от врача) . Обратите внимание, в следующем эпизоде именно Ахматова (девица) будет рассказывать историю появления мандельштамовского «хора» в Нащокинском переулке.

Чтобы отделить в тексте романа один реальный эпизод – сбор денег – от другого реального эпизода – истории появления Мандельштама в писательском доме, Булгаков вставляет между этими двумя зашифрованными историями короткую реплику бухгалтера Варьете.

«– Простите, гражданочка, – вдруг обратился Василий Степанович к девице, – кот к вам чёрный не заходил?..

– Какой там кот? – в злобе закричала девица. – Осёл у нас в филиале сидит, осёл! – и прибавила к этому: – Пусть слышит! Я всё расскажу, – действительно рассказала о том, что случилось».

Рассказывая в своих мемуарах о вселении Мандельштама в писательский дом, Эмма Герштейн пишет, что не знает, «кто внёс за него деньги за квартиру и вообще был ли сделан паевый взнос». Но зато не только члены писательского кооператива – а Михаил Булгаков в их числе, но и Анна Андреевна Ахматова знали, что здесь не обошлось без Николая Ивановича Бухарина, который многие годы оберегал и, можно сказать, пестовал Осипа Эмильевича. В частности, когда Мандельштам вконец измучился, выгребаясь из долгой истории с «переводом» «Уленшпигеля», именно Николай Бухарин организовал ему две творческие командировки в Армению и отдых в правительственном санатории на Чёрном море. Причём и в Армению, и в санаторий Осип Эмильевич ездил не один, а с женой.

«Оказалось, что заведующий городским филиалом, «вконец разваливший облегчённые развлечения» (по словам девицы), страдал манией организации всякого рода кружков.

– Очки втирал начальству! – орала девица».

Бухарин известен был как теоретик марксизма и создатель «Школы молодых марксистов». Эта школа существовала в конце 20-х – начале 30-х годов, и вместе со школой по всей стране заработали кружки политпросвещения, где изучали новую «религию» – марксизм, над развитием теоретических основ которого как раз и работал Николай Бухарин. Ведь считалось, что марксизм лежит в основе всех наук, поэтому для решения любых задач необходимо опираться на марксизм.

«В течение года заведующий успел организовать кружок по изучению Лермонтова, шахматно-шашечный, пинг-понга и кружок верховой езды. К лету угрожал организацией кружка гребли на пресных водах и кружка альпинистов».

Бухарин в общении с людьми держал себя просто, он и одевался просто, в лидеры не лез, поэтому в стране его любили. Стоит сказать, что Николай Иванович организовал массовое восхождение на Эльбрус, и об этом сообщали тогда центральные газеты, размещая фотографии участников восхождения рядом с Николаем Бухариным. (Не знаю, участвовал ли сам Бухарин в этом восхождении.)

«И вот сегодня, в обеденный перерыв, входит он, заведующий…

– И ведёт под руку какого-то сукина сына, – рассказала девица, – неизвестно откуда взявшегося, в клетчатых брючонках, в треснутом пенсне и… рожа совершенно невозможная!

И тут же, по рассказу девицы, отрекомендовал его всем обедающим в столовой филиала как видного специалиста по организации хоровых кружков.

Лица будущих альпинистов помрачнели, но заведующий тут же призвал всех к бодрости, а специалист и пошутил, и поострил, и клятвенно заверил, что времени пение берёт самую малость, а пользы от этого пения, между прочим, целый вагон.

Ну конечно, как сообщила девица, первыми выскочили Фанов и Косарчук, известнейшие филиальские подхалимы, и объявили, что записываются. Тут остальные служащие убедились, что пения не миновать, пришлось записываться и им в кружок. Петь решили в обеденный перерыв, так как остальное время было занято Лермонтовым и шашками. Заведующий, чтобы подать пример, объявил, что у него тенор, и далее всё пошло как в скверном сне».

Не является секретом, что многие из тех, кто вёл дружбу с Мандельштамом, оказались членами его «хора» не из-за любви к поэзии, а потому, что Осипу Эмильевичу покровительствовал Николай Бухарин, которого Ленин назвал любимцем партии.

Девица рассказала, что и «заведующий, чтобы подать пример, объявил, что у него тенор». Сказано об этом в тексте романа неслучайно. На Первом съезде Союза писателей в 1934 году Николай Бухарин сделал большой доклад «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР». То есть высказался по тем темам, которые были близки руководителю «хора» Осипу Мандельштаму. Правда, доклад Бухарина подвергся достаточно резкой критике уже во время писательского съезда.

«Клетчатый специалист-хормейстер проорал:

– До-ми-соль-до! – вытащил наиболее застенчивых из-за шкафов, где они пытались спастись от пения, Косарчуку сказал, что у него абсолютный слух, заныл, заскулил, просил уважать старого регента-певуна, стукал камертоном по пальцам, умолял грянуть «Славное море».

Обратите внимание, в зашифрованном романе регент-певун даже не просил, а «умолял грянуть «Славное море» . То есть умоляет спеть песню каторжан. Случай с Эммой Герштейн, которую, без её согласия, семья Мандельштамов выбрала для передачи потомкам текста стихотворения про Сталина, тому пример.

«Грянули. И снова грянули. Клетчатый действительно понимал своё дело. Допели первый куплет. Тут регент извинился, сказал: «Я на минутку!» – и… исчез. Думали, что он действительно вернётся через минуту, но прошло и десять минут, а его нету. Радость охватила филиальцев – сбежал.

И вдруг как-то сами собой запели второй куплет. Всех повёл за собою Косарчук, у которого, может быть, и не было абсолютного слуха, но был довольно приятный высокий тенор. Спели. Регента нету! Двинулись по своим местам, но не успели спеть, как, против своего желания, запели. Помолчат – грянут! Тут сообразили, что беда. Заведующий заперся у себя в кабинете от сраму».

Мандельштама арестовали за то, что, вопреки предупреждению, продолжал знакомить людей с написанным им стихотворением. Но и после ареста Осипа Эмильевича «хористы» сбором денег среди знакомых и соседей продолжают делать то, что ранее делал Мандельштам. Ведь те, кто сдал деньги, чтобы помочь семейству Мандельштамов, ещё долго будут выяснить, что это за стихотворение, из-за которого поэта отправили в далёкую Чердынь? Поэтому хор на страницах романа Булгакова звучит не умолкая.

Сразу после ареста Мандельштама Ахматова сообщила об этом Пастернаку, и Пастернак связался с Бухариным. Но… никакой действенной помощи любимец партии Николай Бухарин Мандельштаму не оказал. Как сказано в зашифрованном тексте романа:

«Заведующий спрятался у себя в кабинете от сраму».

«Тут девицын рассказ прервался. Ничего валерьянка не помогла».

Деньги всё-таки собрали и передали их жене Мандельштама Надежде Яковлевне. Да и куда их можно было деть! Не разносить же деньги обратно по квартирам.

«Через четверть часа к решётке в Ваганьковском подъехали три грузовика, и на них погрузили весь состав филиала во главе с заведующим.

Лишь только первый грузовик, качнувшись в воротах, выехал в переулок, служащие, стоявшие на платформе и держащие друг друга за плечи, раскрыли рты, и весь переулок огласился популярной песней. Второй грузовик подхватил, а за ним и третий. Так и поехали».

В последних двух абзацах Михаил Афанасьевич в иносказательной манере сообщает тот факт, о котором позднее ему рассказала Анна Ахматова: денег для Мандельштамов в тот раз собрали много.

Среди тех, кто вместе с Воландом появился в Москве, мы видим Коровьева, кота Бегемота, Азазелло и Геллу. Но среди тех, кто вместе с Воландом покидает Москву, Геллы нет. Поэтому неизвестно, в кого превратилась бы рыжеволосая ведьма во время бегства нечистой силы из российской столицы. Это должно было затруднить поиск прототипа Геллы, но, оказывается, Гелла достаточно легко расшифровывается.

Что читатели узнают о Гелле со страниц «Мастера и Маргариты»? Практически ничего. Мы только знаем, что во всех эпизодах с участием Геллы она появляется голой, что «сложением девица отличалась безукоризненным, и единственным дефектом в её внешности можно было считать багровый шрам на шее» . Вот по этим признакам её и надо искать.

Правда, есть ещё одна подсказка, но она не из текста окончательной редакции, а из текста наиболее раннего варианта романа. Вариант носит название «Чёрный маг». В том раннем варианте голая девица появляется, не когда буфетчик приходит к Воланду, а когда его выпроваживают из нехорошей квартиры. Причём шрама на шее у той голой девицы нет. И вот что интересно: нет в том раннем варианте такого важного для сюжета «Мастера и Маргариты» персонажа, как Коровьев.

Если предположить, что из-за появления в более поздних редакциях Коровьева на шее голой девицы появляется ужасный шрам, то это наводит на мысль, что ведьма в ранней редакции романа – это просто ведьма (так же, как и коты в самых ранних редакциях были просто котами), а женщину, послужившую прообразом голой девицы со шрамом на шее, следует искать в кругу знакомых Мандельштама.

Но, как мы убедились при расшифровке образа Коровьева, Булгаков в романе ничего не выдумывает, он пишет только о тех людях, чьи поступки ему доподлинно известны. Поэтому женщина, которая скрывается за образом Геллы, должна быть хорошей знакомой и Булгакова, и Мандельштама. Но единственная женщина, которая входит в круг общения и Мандельштама, и Булгакова, это Анна Ахматова.

Тогда возникает вопрос: почему в своём романе Булгаков зашифровал Анну Андреевну таким странным образом – голой, да ещё с багровым шрамом на шее? Чтобы расшифровать эту булгаковскую загадку, достаточно внимательно ознакомиться с биографией поэтессы и при этом обратить внимание на те факты, которые не принято широко освещать в биографиях известных людей.

В 1910 году – после долгих уговоров – Анна Андреева согласилась выйти замуж за Николая Гумилёва. Сразу после свадьбы молодые уехали в Париж. Во время этой поездки – фактически во время медового месяца – произошла случайная встреча поэтессы с итальянским художником Амедео Модильяни. Позже Ахматова вспоминала, что итальянец произвёл на неё впечатление, несмотря на странный вид: художник был одет в вельветовые штаны и жёлтую куртку. Его манеры были настолько галантными и безупречными, что Анна забыла обо всём. Вскоре после этого знакомства Гумилёв и Ахматова вернулись домой в Россию.

Однако молодая и стройная Ахматова не выходила из головы у Модильяни, и через полгода Анна Андреевна получила от художника первое письмо. Вслед за первым письмом последовал целый поток писем с просьбой приехать к нему в Париж. Страстные письма дали результат: рассорившаяся к лету следующего года с мужем, поэтесса уехала к Амедео. После нескольких месяцев, проведённых в Париже, Анна Андреевна приняла решение вернуться в Россию, и при расставании художник преподнёс ей прощальный подарок – 16 картин с её портретами. Все эти картины пропали во время Великой Отечественной войны, но Анна Андреевна познакомилась с Булгаковым задолго до её начала, поэтому Михаил Афанасьевич вполне мог те картины видеть, когда приезжал в Ленинград.

В настоящее время судить о том, что было изображено на картинах, можно по сохранившимся эскизам Модильяни, на которых он изобразил Ахматову. Причём некоторые эскизы выполнены в стиле «ню». Таким образом, становится понятно, почему Гелла на страницах булгаковского романа голая. Но отчего на шее у неё появился багровый шрам?

А всё оттуда же – от Амедео Модильяни! Художник умер в 1919 году, и слава пришла к нему уже после смерти. Но любой, кто когда-либо видел созданные им женские портреты, без труда отличит его работы от работ других мастеров портретной живопись. Портреты Модильяни имеют характерное отличие, свойственное только этому живописцу: женщины на портретах Модильяни изображены… с болезненно искривлёнными шеями. Видимо, с такой же болезненно искривлённой шеей художник изобразил и Ахматову на одном из портретов.

Не стоит удивляться, что Анна Ахматова появляется на страницах романа не только в образе девушки, продающей литературу и участвующей в хоровом исполнении песни «Славное море, священный Байкал…», но и в образе ведьмы Геллы. Ведь сюжет «Мастера и Маргариты» строится на фактах из биографии автора романа, поэтому мы ещё не раз столкнёмся с тем, что один и тот же человек скрывается за различными персонажами этого повествования.

В одном из эпизодов «Мастера и Маргариты» Гелла пытается влезть в окно рабочего кабинета финдиректора Варьете Римского. Никаких других значимых действий этот персонаж из свиты Воланда не совершает. К стихотворению Осипа Мандельштама этот эпизод с лезущей в окно ведьмой имеет только косвенное отношение, так как он связан совсем с другой историей, зашифрованной Михаилом Булгаковым на страницах романа. Но нам всё-таки уже сейчас необходимо выяснить, кто является прототипом Римского, к которому хочет пробраться Гелла – Ахматова. А для этого необходимо несколько слов сказать о директоре театра, где Римский работает.

Уверен, нет человека, который бы не смеялся, читая, как утром в своей квартире пробуждался директор Театра Варьете Степан Аркадьевич Лиходеев после пьяного загула. Стёпа даже не мог вспомнить, вчера ли это было, а если вчера, то где? Процитирую первую фразу, с которой Булгаков начинает рассказ о разгильдяе-директоре:

«Если бы в следующее утро Стёпе Лиходееву сказали бы так: «Стёпа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!» – Стёпа ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану».

И чуть дальше, в тексте той же главы, действие которой происходит в «нехорошей квартире», Михаил Афанасьевич так описывает момент пробуждения Степана Аркадьевича:

«Пошевелив пальцами ног, Стёпа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукой провёл по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил. Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило».

Над кем же мог так смеяться Михаил Булгаков? Кто послужил прообразом Стёпы Лиходеева? Вы удивитесь, но за образом этого запойного гуляки, который даже не помнит, что вчера подписал договор с иностранным артистом, а уже на следующее утро об этом забыл, за образом того самого Стёпы, который будет из Ялты давать телеграммы-распоряжения, скрываются не один, а сразу два очень известных человека, имена которых до сих пор с уважением произносят в театральных кругах. Это Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Вопреки укоренившемуся мнению, Булгаков писал не фантастический, а автобиографический роман, и театр, с которым был накрепко связан драматург и актёр Михаил Булгаков, был МХАТ. А отцами-основателями МХАТа как раз и являются Станиславский и Немирович. МХАТ в те годы фактически раскололся и каждый из отцов-основателей, сохраняя видимость единства театра и труппы, руководил своей половиной МХАТа. (Эта ситуация достаточно подробна описана Булгаковым в «Театральном романе».) А так как каждый из отцов-основателей не желал уступать своё место другому, то даже в случае отъезда – в Париж, в Ялту или в подмосковный правительственный санаторий – они телеграммами и телефонными звонками продолжали руководить и административно-хозяйственной, и постановочной работой театра.

Михаилу Булгакову подобная неразбериха в руководстве стала, что называется, боком. Ещё 19 января 1930 года драматург Булгаков читал пьесу о Мольере во МХАТе, и театр принял её к постановке. Постановкой пьесы одно время руководил один из отцов-основателей, а потом передал постановку другому отцу-основателю. В результате подготовку к показу так бессовестно затянули, что в 1935 году Михаил Афанасьевич хотел забрать пьесу из МХАТа. Только через шесть лет, 16 февраля 1936 года, состоялась премьера «Мольера».

Но ведь денежные отчисления автору пьесы шли не только от приобретения театром пьесы, но и от каждого показа. Поэтому если театр брался за постановку какой-нибудь пьесы, то с театром обговаривался срок, в течение которого должна быть подготовлена премьера спектакля. Но во МХАТе на подобные «пустяки» внимания не обращали, тем более что пьесы Булгакова часто попадали под запрет Главреперткома. И такое безразличие к автору, который не может понять, когда же кончатся бесконечные репетиции и начнётся показ спектакля, не могло не отразиться на отношениях Михаила Афанасьевича и со Станиславским, и с Немировичем, и с Художественным театром в целом. Для примера приведу показательную дневниковую запись жены писателя Елены Сергеевны Булгаковой, где зафиксирован её диалог с мужем:

«13 мая (1934 года. – А.Р. )

15-го предполагается просмотр нескольких картин «Мольера». Должен был быть Немирович, но потом отказался.

– Почему?

– Не то фокус в сторону Станиславского, не то месть, что я переделок тогда не сделал. А вернее всего – из кожи вон лезет, чтобы составить себе хорошую политическую репутацию. Не будет он связываться ни с чем сомнительным! А вообще, и Немирович и «Мольер» – всё это осточертело! Хочу одного, чтобы сезон закрылся».

Театральный сезон 1933/34 годов закрылся без премьеры «Мольера». А перед открытием нового сезона ни Михаилу Афанасьевичу, ни Елене Сергеевне совершенно не понятно, что будет со спектаклем, за который театр взялся ещё несколько лет назад. Читаем ещё пару записей из дневника Елены Сергеевны:

«15 августа (1934 года. – А.Р. )

Приехал наконец Станиславский.

Глухо слышно, что «Мольера» он будет выпускать.

Немирович ещё за границей, должен приехать 19 августа. Но сейчас же, как говорят, отбудет в Ялту».

«7 апреля (1935 года. – А.Р. )

М.А. приходит с репетиции у К.С. измученный. К.С. занимается с актёрами педагогическими этюдами. М.А. взбешён – никакой системы нет и не может быть. Нельзя заставить плохого актёра играть хорошо.

Потом развлекает себя и меня показом, как играет Коренева Мадлену. Надевает мою ночную рубашку, становится на колени и бьёт лбом об пол (сцена в соборе)».

Римский в романе потому и финансовый директор, что Михаил Афанасьевич крайне раздражён, что вместо премьеры и показа пьесы идут бесконечные репетиции «Мольера». Ведь за каждый показ автору начислялось почти 200 рублей, то есть столько же, сколько Булгаков получал каждый месяц за работу в МХАТе ассистентом режиссёра.

Литературовед Владимир Лакшин познакомился с Еленой Сергеевной в первой половине 1963 года. Поводом к знакомству послужила напечатанная в журнале «Новый мир» рецензия Лакшина на книгу Михаила Булгакова о Мольере. Елена Сергеевна позвонила Владимиру Яковлевичу, благодарила его за этот отзыв и пригласила в гости. Лакшин после этого ещё не раз бывал у Елены Сергеевны, просматривая архив Булгакова и слушая её рассказы, многие из которых он потом кратко записал. Вот один из них:

«Перед смертью М.А. я не раз наводила его на разговор о театре. Он обожал театр и в то же время ненавидел. Так можно относиться к любимой женщине, которая от вас ушла. Немирович и Станиславский предали его. «Театр, – говорил М.А., кладбище моих пьес. Я его оставляю».

Таким образом, за образом Стёпы Лиходеева в тексте «Мастера и Маргариты» просматриваются отцы-основатели Художественного театра Станиславский и Немирович, а за образом финдиректора Римского – автор романа Михаил Булгаков.

Но в романе не только Римский недоволен исчезновением Стёпы Лиходеева. Администратор Театра Варьете Варенуха, сидя в кабинете финдиректора, тоже недоволен неразберихой в театре. Он так же, как и Римский, пытается найти пропавшего Стёпу Лиходеева.

Кто же в романе Булгакова скрывается за образом Варенухи?

Булгаков и Мандельштам жили в одном доме. И тот и другой были далеко не в восторге от того, что происходило за окнами их квартир. Внимательное изучение истории с похищением Варенухи наводит на мысль, что за этим персонажем романа «Мастер и Маргарита» стоит всё тот же Осип Мандельштам.

«Варенуха с портфелем выбежал из кабинета. Он спустился в нижний этаж, увидел длиннейшую очередь возле кассы, узнал от кассирши, что та через час ждёт аншлага, потому что публика прямо валом пошла, лишь только увидела дополнительную афишу, велел кассирше загнуть и не продавать тридцать лучших мест в ложах и в партере; выскочив из кассы, тут же на ходу отбился от назойливых контрамарочников и нырнул в свой кабинет, чтобы захватить кепку. В эту минуту затрещал телефон.

– Да! – крикнул Варенуха.

– Иван Савельевич? – осведомилась трубка препротивным гнусным голосом.

– Его нету в театре! – крикнул было Варенуха, но трубка тотчас перебила:

– Не валяйте дурака, Иван Савельевич, а слушайте. Телеграммы эти никуда не носите и никому не показывайте.

– Кто это говорит? – взревел Варенуха. – Прекратите, гражданин, эти шутки! Вас сейчас же обнаружат! Ваш номер?

– Варенуха, – отозвался всё тот же гадкий голос, – ты русский язык понимаешь? Не носи никуда телеграммы.

– А, так вы не унимаетесь? – закричал администратор в ярости. – Ну смотрите же! Поплатитесь вы за это! – Он ещё прокричал какую-то угрозу, но замолчал, потому что почувствовал, что в трубке его никто уже не слушает.

Тут в кабинетике как-то быстро стало темнеть. Варенуха выбежал, захлопнул за собой дверь и через боковой ход устремился в летний сад».

Как следует из оставленной в тексте романа «Мастер и Маргарита» хроники, в новой квартире Осипа Мандельштама однажды раздался телефонный звонок, и спокойный мужской голос спросил:

– Осип Эмильевич?

– Да.

– Прекратите знакомить граждан с написанным вами стихотворением.

Мандельштам хотел выяснить, кто с ним говорит, но на другом конце уже повесили трубку.

Принять этот простой и дельный совет Осип Эмильевич никак не мог. Ведь написанное им стихотворение про Сталина комсомольцы должны петь на съездах… в Большом театре… повсюду!

Внимательно прочитайте два следующих абзаца из романа. В первом абзаце каждая фраза – про Мандельштама. Во втором абзаце Булгаков пишет, что Осипу Эмильевичу как будто песок засыпал глаза, если он не видит, насколько стал тревожным политический климат в стране и в столице.

«Администратор был возбуждён и полон энергии. После наглого звонка он не сомневался в том, что хулиганская шайка проделывает скверные шуточки и что эти шуточки связаны с исчезновением Лиходеева. Желание изобличить злодеев душило администратора, и, как это ни странно, в нём зародилось предвкушение чего-то приятного. Так бывает, когда человек стремится стать центром внимания, принести куда-нибудь сенсационное сообщение.

В саду ветер дул в лицо администратора и засыпал ему глаза песком, как бы преграждая путь, как бы предостерегая. Хлопнула на втором этаже рама так, что чуть не вылетели стёкла, в вершинах клёнов и лип тревожно зашумело. Потемнело и посвежело. Администратор протёр глаза и увидел, что над Москвой низко ползёт жёлтобрюхая грозовая туча. Вдали густо заворчало».

Напомню, что на втором этаже находился кабинет финдиректора Римского, окно которого выходило в сад, так как через окно, выходящее в сад, в кабинет Римского пробиралась голая девица. Но раз рама в окне кабинета финдиректора хлопнула так, что чуть не вылетели стёкла, то этим Булгаков, скрывающийся в романе за образом Римского, хочет сказать, что сам он прекрасно видел, насколько тревожной стала обстановка в стране.

Из воспоминаний разных людей, близко знавших Осипа Эмильевича, известно, что когда после устроенного скандала в ленинградском издательстве Мандельштам вернулся в Москву и начал осознавать, в какое незавидное положение он попал, то стал посылать телеграммы Анне Андреевне в Ленинград, чтобы та поскорее приехала и поддержала его в столь трудную минуту. Об этом пишет не только Эмма Герштейн, но и сама Ахматова в «Листках из дневника (О Мандельштаме)». То есть испугался Осип Эмильевич не на шутку. Поэтому и Варенуху в тексте романа потянуло забежать на секунду в летний туалет.

«Как ни торопился Варенуха, неодолимое желание потянуло его забежать на секунду в летнюю уборную, чтобы на ходу проверить, одел ли монтёр в сетку лампу.

Пробежав мимо тира, Варенуха попал в густые заросли сирени, в которой стояло голубоватое здание уборной».

Мандельштам был среди тех, кто ждал и приветствовал революцию, радовался произошедшей в семнадцатом году последовательной смене власти от царской до большевистской. Поэтому наступившая после Гражданской войны мирная жизнь поначалу должна была казаться Осипу Эмильевичу сиреневым садом, в котором предстояло построить здание светлого будущего. Булгаков, подшучивая над Мандельштамом, даёт понять, что вместо здания светлого будущего, которое пытались построить такие, как Мандельштам, построили обыкновенную общественную уборную.

«Монтёр оказался аккуратным человеком, лампа под крышей в мужском отделении была уже обтянута металлической сеткой, но огорчало администратора то, что даже в предгрозовом потемнении можно было разобрать, что стены уже исписаны углём и карандашом».

Михаил Афанасьевич диктует окончательную редакцию романа летом 1938 года. Но в эпизоде похищения Варенухи писатель рассказывает о событиях 1934 года, однако взглядом из года 38-го, когда массовые репрессии уже начались. Так как свет в тюремные камеры попадает через решётку на окнах, то в романе аккуратный монтёр лампу в отремонтированной уборной обтянул металлической сеткой.

В том, что даже в предгрозовом потемнении можно было различить, что написано на стенах туалета, является намёком, каким образом распространяются стихи, подобные стихотворению Мандельштама о «кремлёвском горце». При этом в одном из ранних вариантов романа, под названием «Князь тьмы», Булгаков несколько иначе рассказал о том, что увидел администратор на свежеокрашенных стенах общественного туалета:

«Но огорчало тут же старательного администратора то, что третьего дня окрашенные стены уже оказались исписанными неприличными словами, из которых одно было особенно старательно выведено углём прямо над сиденьем».

Думаю, всем понятно, что слово, которое было особенно старательно выведено углём прямо над сиденьем, и есть то самое неприличное слово, которое изначально было в стихотворении Мандельштама о Сталине.

«– Ну что же это за!.. – начал было администратор и вдруг услышал за собою голос, мурлыкающий:

– Это вы Иван Савельевич?

Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел перед собою какого-то небольшого толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.

– Ну я, – неприязненно ответил Варенуха.

– Очень, очень приятно, – писклявым голосом отозвался котообразный толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сиденья.

От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громкий удар. Потом ещё раз сверкнуло, и перед администратором возник второй – маленький, но с атлетическими плечами, рыжий как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой, съездил администратору по другому уху. В ответ опять грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень.

– Что вы, товари… – прошептал ополоумевший администратор, сообразил тут же, что слово «товарищи» никак не подходит к бандитам, напавшим на человека в общественной уборной, прохрипел: – Гражд… – смекнул, что и этого названия они не заслуживают, и получил третий страшный удар неизвестно от кого из двух, так что кровь из носа хлынула на толстовку.

– Что у тебя в портфеле, паразит? – пронзительно прокричал похожий на кота. – Телеграммы? А тебя предупредили по телефону, чтобы ты их никуда не носил? Предупредили, я тебя спрашиваю?

– Предупрежди… дали… дили… – задыхаясь, ответил администратор.

– А ты всё-таки побежал? Дай сюда портфель, гад! – тем самым гнусным голосом, что был в телефоне, крикнул второй и выдрал портфель из трясущихся рук Варенухи.

И оба подхватили администратора под руки, выволокли его из сада и понеслись с ним по Садовой».

Кто тот маленький, но с атлетическими плечами, у которого один глаз с бельмом и рот с клыком, читатели знают: это Азазелло из свиты Воланда. Судя по тому, что именно Азазелло выхватывает у Варенухи портфель с телеграммами, уже сейчас нетрудно догадаться, что Азазелло гэпэушник, ведь ОГПУ проводило обыск в квартире Мандельштама и изымало написанное.

Таким образом, роман «Мастер и Маргарита» открыл нам две интереснейшие подробности ареста Осипа Мандельштама.

Во-первых, был анонимный звонок, предупреждающий поэта о недопустимости даже в устной форме распространять написанную им эпиграмму. При этом важно, что не писклявый голос котообразного толстяка, а гнусавый голос Азазелло слышал Варенуха в телефоне. То есть не представившийся собеседник, который предупреждал Осипа Эмильевича, был не какой-то шутник из числа знакомых Мандельштама, который решил по-дружески, но анонимно предупредить не чувствующего опасности поэта, а звонили Осипу Эмильевичу с Лубянки.

Во-вторых, Азазелло без труда справился бы и один с похищением администратора, но… в похищении Варенухи активную роль играет и котообразный толстяк!

Но кто же в рассматриваемом нами эпизоде котообразный толстяк с кошачьей физиономией, который участвует в похищении Варенухи-Мандельштама?

Судя по эпизоду у дверей Торгсина, когда после строгого окрика швейцара: «С котами нельзя!» – у ног Коровьева никакого кота уже не оказалось, а из-за плеча его вместо этого уже высовывался и порывался в магазин толстяк в рваной кепке, действительно немного смахивающий рожей на кота, – это всё тот же кот Бегемот!

Кто же в романе «Мастер и Маргарита» может скрываться за образом кота Бегемота?

Прежде чем ответить на этот вопрос, мне необходимо уже сейчас, когда речь идёт о Варенухе – Мандельштаме, озвучить ещё одну тему, которая присутствует в романе «Мастер и Маргарита».

Мы выяснили, что Римский в романе – это Михаил Булгаков, Гелла – это Анна Ахматова, а Варенуха – это всё тот же Осип Мандельштам. Поэтому давайте рассмотрим сцену из «Мастера и Маргариты», когда на глазах у Римского в окно его рабочего кабинета лезет голая девица Гелла, а в это время вампир Варенуха парит в воздухе. Эта сцена из романа интересна тем, что в ней зашифровано какое-то важное событие из жизни Михаила Булгакова, которое связано с Анной Ахматовой и Осипом Мандельштамом.

Начнём с того, что вспомним, что произошло с Римским в тот вечер, когда пропал Варенуха.

«В полном одиночестве он сидел в своём кабинете, кусая тонкие губы, и по лицу его то и дело проходила судорога. К необыкновенному исчезновению Лиходеева присоединилась совершенно непредвиденное исчезновение администратора Варенухи.

Римскому было известно, куда он ушёл, но он ушёл и… не пришёл обратно! Римский пожимал плечами и шептал себе:

– Но за что?!»

После того как в Театре Варьете закончился «Сеанс чёрной магии с полным её разоблачением», в кабинет финдиректора пытается проникнуть неожиданно появившийся в театре Варенуха. Отвечая на вопросы финдиректора, администратор начинает путаться с ответами, и с каждым словом Варенухи Римский всё меньше и меньше ему верит. Наконец, Римский, к своему ужасу, замечает, что администратор не отбрасывает тени, то есть перед финдиректором сидит вампир, который жаждет напиться его – финдиректора – крови!

«Догадался проклятый! Всегда был смышлён, – злобно ухмыльнувшись в лицо финдиректору, проговорил Варенуха».

Разоблачённый Варенуха начинает парить в воздухе, а охваченный страхом Римский отходит к окну, но при этом видит, что через окно в его кабинет пытается проникнуть Гелла.

«Заспешила, всунула рыжую голову в форточку, вытянула сколько могла руку, ногтями начала царапать нижний шпингалет и потрясать раму. Наконец зелёные пальцы мёртвой хваткой обхватили головку шпингалета, повернули её, и рама стала открываться. Римский слабо вскрикнул, прислонился к стене и портфель выставил вперёд, как щит. Он понимал, что пришла его гибель».

Римского в ту ночь спасло троекратное пение петуха, возвещающее, что к Москве с востока катится рассвет . И это троекратное пение петуха, аналог которого есть в Евангелии, изгоняет из кабинета Римского нечисть.

Неудивительно, что после пережитого Римский без промедления поймал такси и велел срочно отвезти его к курьерскому ленинградскому.

Стремительное бегство финдиректора Римского в Ленинград один в один похоже на такой же стремительный отъезд в Ленинград самого Михаила Булгакова. Причём Михаил Афанасьевич бросил всё и вместе с Еленой Сергеевной уехал в Ленинград вечером того дня, когда Сталин звонил поэту Борису Пастернаку по поводу отправленного в ссылку Мандельштама.

Тому, что Михаил Булгаков в тот же день узнал о звонке Сталина Пастернаку, не стоит удивляться. Информация об этом звонке очень быстро распространилась в среде московских литераторов, да и не только среди них. Жена Пастернака позже вспоминала, что в тот же день – то есть сразу после звонка из Кремля – её и её мужа стали обслуживать в писательском ресторане удивительно быстро, с особым вниманием и с большим уважением, чего раньше никогда не замечалось.

Исследователи творчества Михаила Булгакова, все как один, связывают охватившее в мае–июне 1934 года нервное расстройство писателя с тем, что Сталин беспричинно в очередной раз решил поиздеваться над Михаилом Афанасьевичем и дал распоряжение не выдавать Булгакову заграничный паспорт, с просьбой о выдаче которого писатель обратился в конце апреля 1934 года. Но текст романа подсказывает, что дело-то не в Сталине, что причина-то была, и эта причина была каким-то образом связана с Мандельштамом (Варенухой) и Ахматовой (Геллой).

Чтобы вам было ясно, какие страхи в тот время испытывал Михаил Булгаков, приведу выдержки из дневника Елены Сергеевны, где жена писателя сторонним взглядом описывает душевное состояние своего мужа.

«1 мая (1934 года. – А.Р. )
…Прошение о двухмесячной поездке за границу отдано Якову Л. для передачи Енукидзе».

В ночь с 13 на 14 мая 1934 года арестован Мандельштам, и об этом сразу стало известно в писательском доме. Но даже близкие Осипа Эмильевича ещё не знают, за что поэта арестовали: за пощёчину? или за стихи? Точно так же сидящий поздно вечером в своём кабинете Римский не может понять, за что арестовали Варенуху.

В дневниковой записи, которая сделана через день после ареста Осипа Мандельштама, уже появляется тревога за состояние здоровья Михаила Афанасьевича.

«16 мая

Вчера. Утром провожала М.А. в театр – он очень плохо себя чувствовал, тяжело волновался.

Около 12 часов в нижнем фойе начался просмотр «Мольера».

Немирович не пришёл на просмотр.

Около трёх часов М.А. позвонил и сказал, что приведёт к обеду Степанову (Арманда) и Станицына.

Пришли радостные, был полный успех, несмотря на то что есть очень слабые исполнители.
…Ольга вечером звонила – поздравляла.

Сегодня М.А. лежит целый день – дурно себя чувствует. Читает Сергею Киплинга».

«18 мая

Вчера я была в Ржевском у Женечки, он поправился после операции. Звонок по телефону – М.А.

– Скорее иди домой.

Не помню, как добежала. Оказывается: звонок. Какой-то приятный баритон:

– Михаил Афанасьевич? Вы подавали заявление о заграничном паспорте? Приходите в Иностранный отдел Исполкома, заполняйте анкеты – вы и ваша жена. Обратитесь к тов. Бориспольцу. Не забудьте фотографии.

Денег у нас не было, паспорта ведь стоят по двести рублей с чем-то. Лоли смоталась на такси домой, привезла деньги. на этой же машине мы – на Садовую-Самотёчную. Борисполец встал навстречу из-за стола. На столе лежали два красных паспорта. Я хотела уплатить за паспорт, но Борисполец сказал, что паспорта будут бесплатные. «Они выдаются по особому распоряжению, – сказал он с уважением. – Заполните анкеты внизу».

И мы понеслись вниз. Когда мы писали, М.А. меня страшно смешил, выдумывая разные ответы и вопросы. Мы много хихикали, не обращая внимания на то, что из соседних дверей вышли сначала мужчина, а потом дама, которые сели тоже за стол и что-то писали.

Когда мы поднялись наверх, Борисполец сказал, что уже поздно, паспортистка ушла и паспорта сегодня не будут нам выданы. «Приходите завтра». – «Но завтра 18-е (шестидневка)…» – «Ну, значит 19-го».

На обратном пути М.А. сказал:

– Слушай, а это не эти типы подвели?! Может быть, подслушали? Решили, что мы радуемся, что уедем и не вернёмся?.. Да нет, не может быть. Давай лучше мечтать, как мы поедем в Париж!

И всё повторял ликующе:

– Значит, я не узник! Значит, увижу свет!

Шли пешком, возбуждённые. Жаркий день, яркое солнце. Трубный бульвар. М.А. прижимает к себе мою руку, смеётся, выдумывает первую главу книги, которую привезёт из путешествия.

– Неужели не арестант?!

Это – вечная ночная тема: Я – арестант… меня искусственно ослепили…

Дома продиктовал мне первую главу будущей книги».

Из этой дневниковой записи видно, что даже радостная весть, что паспорта уже готовы, не снимает с души Булгакова тревоги, связанной с тем, что загранпаспорт он не получит. Видно, что-то очень серьёзное писателя последнее время беспокоило.

«19 мая

Ответ переложили на завтра».

«23 мая

Ответ переложили на 25-е».

«25 мая

Опять нет паспортов. Решили больше не ходить. М.А. чувствует себя отвратительно».

«1 июня

За эти дни выяснилось, что секретарша Енукидзе – Минервина говорила Оле, что она точно знает, что мы получим паспорта.

Мхатчикам тоже дают многим, Оле в том числе. Старикам дают по 600 долларов с собой. Оле – 400.

Получил паспорт и уехал Пильняк с женой.

Звонила к Минервиной, она обещала навести справку.

Все дела из рук валятся из-за этой неприятности.

Была у нас Ахматова. Приехала хлопотать за Осипа Мандельштама – он в ссылке.

Говорят, что в Ленинграде была какая-то история, при которой Мандельштам ударил по лицу Алексея Толстого.

В Москве волнения среди литераторов – идёт приём в новый Союз писателей… Забежал к нам взволнованный Тренёв и настойчиво советовал М.А. – «скорее» подать! 29 мая М.А. подал заявку.

М.А. чувствует себя ужасно – страх смерти, одиночества. Всё время, когда можно, лежит.

Не знаю, куда отправить Сергея с Екатериной Ивановной.

Вызвала к Мише Шапиро. Нашёл у него сильное переутомление. Сердце в порядке».

«2 июня
…У М.А. лучше состояние – Шапиро подействовал на него хорошо».

10 июня 1934 года Булгаков пишет письмо Сталину, в котором излагает историю с паспортами, и заканчивается он своё письмо так:

«Обида, нанесённая мне в ИНО Мособлисполкома, тем серьёзнее, что моя четырёхлетняя служба в МХАТ для неё никаких оснований не даёт, почему я и прошу у Вас о заступничестве».

Из текста «Мастера и Маргариты» нам известно, что страхи Римского связаны с Варенухой и Геллой. А значит, сам Михаил Афанасьевич видит причину подобного отношения к себе со стороны ИНО Мособлисполкома в чём-то таком, что связано с Мандельштамом и Ахматовой. Но что же это была за угроза со стороны этих двоих, что она вызвала такой нешуточный страх у писателя?

Поиск ответа на этот вопрос осложняется тем, что первые признаки нервного расстройства появились у Булгакова ещё в начале весны, то есть за два с половиной месяца до ареста Мандельштама. Об этих признаках мы узнаём из письма Булгакова Вересаеву, которое было написано 11 июля 1934 года из номера ленинградской гостиницы «Астория».

В письме к Вересаеву и намёка нет на Мандельштама и Ахматову, Михаил Афанасьевич пишет лишь об усиливающемся внутри него беспокойстве. О том, что это беспокойство каким-то образом связано с Мандельштамом и Ахматовой, он никогда и никому не расскажет. Об этом писатель скажет только на страницах своего главного романа поведением Римского, которого смертельно напугали Варенуха и Гелла. Приведу два небольших отрывка из того письма:

«К началу весны я совершенно расхворался: начались бессонницы, слабость и, наконец, самое паскудное, что я когда-либо испытывал в жизни, – страх одиночества, то есть, точнее говоря, боязнь остаться одному. Такая гадость, что я предпочёл бы, чтобы мне отрезали ногу!

Ну, конечно, врачи, бромистый натр и тому подобное. Улиц боюсь, писать не могу, люди утомляют, газеты видеть не могу, хожу с Еленой Сергеевной под ручку или с Серёжкой – одному – смерть!»

Заканчивает свой рассказ Вересаеву Михаил Афанасьевич такими словами:

«13 июня я всё бросил и уехал в Ленинград. Через два дня мы возвращаемся в Москву».

Ещё раз обращаю ваше внимание, что именно 13 июня Сталин звонил Пастернаку по поводу Мандельштама, и весть об этом звонке в тот же день распространилась среди литераторов. И именно вечером 13 июня – а курьерский ленинградский поезд «Красная стрела» отправлялся за несколько минут до полуночи – Булгаков, по его же словам, всё бросил и уехал в Ленинград. То есть как раз туда, куда уехал испуганный Римский.

Вернёмся опять к дневнику Елены Сергеевны, в котором после записи от 5 июня следующая запись была сделана только двадцатого числа следующего месяца.

«20 июля

Семнадцатого мы вернулись из Ленинграда, где проживали больше месяца в «Астории».

За это время многое, конечно, произошло, но я не записывала ни там, ни здесь. Что я помню? Седьмого июня мы ждали в МХАТе вместе с другими Ивана Сергеевича, который поехал за паспортами. Он вернулся с целой грудой их, раздал всем, а нам – последним – белые бумажки – отказ. Мы вышли. На улице М.А. вскоре стало плохо, я с трудом его довела до аптеки. Ему дали капель, уложили на кушетку. Я вышла на улицу – нет ли такси? Не было, и только рядом с аптекой стояла машина и около неё Безыменский. Ни за что! Пошла обратно и вызвала машину по телефону.

У М.А. очень плохое состояние – опять страх смерти, одиночества, пространства.

Дня через три (числа 10–11-го) М.А. написал письмо обо всём этом Сталину, я отнесла в ЦК. Ответа, конечно, не было.

13-го мы поехали в Ленинград, лечились там у доктора Полонского электризацией…»

«25 августа

М.А. всё ещё боится ходить один. Проводила его до Театра, потом – зашла за ним…»

«13 октября

У М.А. плохо с нервами. Боязнь пространства, одиночества.

Думает, не обратиться ли к гипнозу…»

«15 октября

Сегодня рано провожала М.А. в филиал на репетицию «Пиквика» – шумовую.

Нервы у М.А. расстроены, но, когда мы идём вместе, он спасается тем, что рассказывает что-нибудь смешное…»

«16 октября

День начался как обычно – проводила М.А. в Театр. Потом зашла за ним…»

«24 октября

М.А. созвонился с Андреем Андреевичем по поводу свидания с доктором Бергом. М.А. решил лечиться гипнозом от своих страхов».

«17 ноября

Вечером приехала Ахматова. Её привёз Пильняк из Ленинграда на своей машине. Рассказывала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке».

«19 ноября

После гипноза – у М.А. начинают исчезать припадки страха, настроение ровное, бодрое и хорошая работоспособность. Теперь – если бы он мог ещё ходить один по улице».

Возможно, что припадки страха начинают исчезать у Булгакова действительно после гипноза. Но нельзя не отметить, что за два дня до этой дневниковой записи Михаилу Афанасьевичу от приехавшей из Ленинграда Ахматовой стали известны подробности телефонного разговора Сталина с Пастернаком. О подробностях того телефонного разговора Булгаков вряд ли мог узнать 13 июня, когда спешно уехал в Ленинград. Ведь в тот день среди литераторов быстро распространялось лишь сообщение о самом факте телефонного разговора Бориса Пастернака с генеральным секретарём ЦК, и, видимо, о том, что в вопросе Сталина прозвучало слово «мастер».

«21 ноября
…Вечером – Берг. Внушал М.А., что завтра он пойдёт один к Леонтьевым…»

«22 ноября

В десять часов вечера М.А. поднялся, оделся и пошёл один к Леонтьевым.

Полгода он не ходил один».

«5 февраля (1935 года. – А.Р. )

Позвонил наконец доктор Берг. Объяснил, что был невероятно занят. Предложил для сеанса – сегодня, седьмого и девятого.

Мы пошли к нему. Сеанс был, как говорил после М.А., замечательно хорош».

«9 февраля

Сегодня вечером у нас были Берги, Леонтьевы, Арендты и Маруся Т. Сначала – до ужина – М.А. и Берг уединились в кабинете для сеанса. А потом все ужинали. Уходя, Берг сказал, что он счастлив, что ему удалось вылечить именно М.А.».

Как видите, от страхов перед Мандельштамом и Ахматовой Михаилу Афанасьевичу удалось избавиться только через год.

Знакомство Ахматовой и Булгакова состоялось летом 1933 года в Ленинграде у Радловых, а уже 10 октября того же 1933 года Анна Андреевна, во время очередного своего приезда в Москву, в первый раз была в гостях у Булгаковых на Большой Пироговской, где слушала главы из романа. Об этом свидетельствует запись в дневнике Елены Сергеевны Булгаковой:

«10 октября

Вечером у нас: Ахматова, Вересаев, Оля с Калужским, Патя Попов с Анной Ильиничной. Чтение романа. Ахматова весь вечер молчала».

Думаю, что не случайно, а вполне ожидаемо Анна Андреевна молчала всё то время, пока Булгаков читал главы из «Великого канцлера» (именно над этим вариантом романа работал в те дни писатель). Дело в том, что в булгаковских черновиках есть один отрывок, который не попал ни в одну из редакций романа, но который, безусловно, был написан Михаилом Афанасьевичем под впечатлением разговора с Анной Ахматовой во время их первой встречи у Радловых летом 1933 года в Ленинграде. Напомню, что в разговоре с Ахматовой, Михаил Булгаков узнал от Анны Андреевны о существовавших когда-то планах Осипа Мандельштама написать повесть под названием «Фагот», и этот факт он очень оригинально отобразил на страницах своего романа, присвоив Коровьеву – Мандельштаму ещё одно имя – Фагот. Но в беседе с писателем у Радловых Анна Андреевна о повести «Фагот» могла только мимоходом упомянуть, так как повесть с таким названием Осип Эмильевич собирался написать, но так и не написал. А вот о литературном эссе «Разговор с Дантом», над которым Мандельштам закончил работать весной того же 1933 года, поэтесса должна была рассказать Михаилу Булгакову более подробно. Причём рассказывать должна была с восторгом. Ведь и она, и Осип Мандельштам преклонялись перед гением итальянского поэта и мыслителя эпохи Возрождения.

Известно, что когда Ахматова и Мандельштам встречались, то порой читали друг другу стихи Данте Алигьери на языке оригинала. Об этом есть свидетельство самой Анны Андреевны на страницах её «Листков из дневника (О Мандельштаме)», которое описывает как раз то время, когда Осип Мандельштам написал «Разговор с Дантом».

«В 1933 году Мандельштамы приехали в Ленинград, по чьему-то приглашению. Они остановились в Европейской гостинице. У Осипа было два вечера. Он только что выучил итальянский язык и бредил Дантом, читая наизусть страницами. Мы стали говорить о «Чистилище», и я прочла кусок из XXХ песни (явление Беатриче) (далее Анна Андреевна на страницах «Листков из дневника» цитирует эти стихи на итальянском языке. – А.Р. ) Осип заплакал. Я испугалась: «Что такое?» – «Нет, ничего, только эти слова и вашим голосом».

Однако, судя по эпизоду, который был написан Булгаковым под впечатлением разговора с Анной Андреевой по поводу Мандельштама, Михаил Афанасьевич посчитал несерьёзными доводы поэтессы, пытавшейся его убедить, что Осип Мандельштам настолько талантлив, что имеет право на квартиру в новом писательском доме. В эпизоде речь идёт о собрании в писательском жилищном кооперативе, где рассматривается вопрос о предоставлении квартиры некоей Беатриче Григорьевне Дант, за образом которой скрываются одновременно и Мандельштам, и Ахматова. А бузотёром на том собрании является Михаил Булгаков, который в беседе с Анной Андреевной у Радловых никак не мог понять, на каком основании получает квартиру в кооперативном писательском доме Осип Мандельштам и откуда у Осипа Эмильевича взялись деньги.

«– Дант?! Да что же это такое, товарищи дорогие?! Кто? Дант! Ка-ккая Дант! Товарищи! Безобразие! Мы не допустим!

… – Товарищ председатель, – играя змеиными переливами, заговорил бузотёр, – не откажите информировать собрание: к какой писательской организации принадлежит гражданка Беатриче Григорьевна Дант? Р-раз. Какие произведения написала упомянутая Дант? Два. Где означенные произведения напечатаны? Три. И каким образом она попала в список?

«Говорил я Перштейну, что этому сукину сыну надо дать комнату», – тоскливо подумал председатель.

Вслух же спросил бодро:

– Всё? – и неизвестно зачем позвонил в колокольчик.

– Товарищ Беатриче Григорьевна Дант, – продолжил он, – долгое время работала в качестве машинистки и помощника секретаря в кабинете имени Грибоедова.

Зал ответил на это сатанинским хохотом…

– Товарищ Дант, товарищи, – говорил председатель, – входит в одно из прямых колен известного писателя Данте, и тут же подумал: «Господи, что же это я отмочил такое?!»

Вой, хохот потряс зал. Что-нибудь разобрать было трудно, кроме того, что Данте не Григорий, какие-то мерзости про колено и один вопль:

– Издевательство!

И крики:

– В Италию!!.

– Товарищи! – кричал председатель безумно. – Будьте благоразумны. Она – беременна!

И почувствовал, что и сам утонул, и Беатриче утопил.

Но тут произошло облегчение. Аргумент был так нелеп, так странен, что на несколько мгновений зал закоченел с открытыми ртами. Но только на мгновения.

А затем – вой звериный:

– В родильный дом!..»

Самого Булгакова в тот вечер, когда на чтении глав романа присутствовала Анна Ахматова, мало волновало, узнает или не узнает Осип Мандельштам, над чем в данный момент он – Михаил Булгаков – работает. Скорее всего, писатель об этом даже не задумывался, готовя к приезду Ахматовой этот шутливый эпизод. Но, как часто это бывает, уже через день после визита к Булгаковым Анны Андреевны произошло событие, заставившее Михаила Афанасьевича задуматься, что он пишет, а главное – кому читает главы из романа. Вот что сказано об этом событии в дневнике Елены Сергеевны:

«12 октября (1933 года. – А.Р. ).

Утром звонок Оли: арестован Николай Эрдман и Масс. Говорят, за какие-то сатирические басни. Миша нахмурился.

Днём актёр Волошин, принёс на просмотр две пьесы.

Играли в блошки – последнее увлечение.

Ночью М.А. сжёг часть своего романа».

Николай Эрдман и Владимир Масс были авторами сценария фильма «Весёлые ребята». Арестовали их в Гаграх, где в то время снимался этот фильм.

После того как Булгаков сжёг какие-то части своего романа, никаких признаков беспокойства не отмечено ни в дневнике Елены Сергеевны, ни в письмах Михаила Афанасьевича.

А теперь вернёмся к Анне Ахматовой, которая за два дня до этого была в гостях у Булгаковых.

После того, что Анна Андреевна услышала в тот вечер о себе и о Мандельштаме – а услышала она не только эпизод с Беатриче Дант, но и другие главы, которые писатель через день сжёг, – не стоит удивляться, что поэтесса и слова вымолвить не могла. Её, конечно, потрясло, что она попала в текст романа, над которым сейчас работает Булгаков. От такой новости невольно замолчишь и не будешь спешить с оценкой услышанных глав.

Однако тут вот что интересно. Анна Ахматова не могла не заметить, что никто из присутствующих на чтениях – ни Вересаев, ни Ольга Бокшанская с мужем, ни Павел Попов со своей женой Анной Ильиничной Толстой (внучкой Льва Толстого), – которые так же, как и Ахматова, слушают главы романа, никто из них даже не догадывается, что Беатриче Григорьевна Дант находится сейчас с ними в одной комнате.

А когда во время тех чтений в одной из глав «Великого канцлера» прозвучало имя Фагот, то Анне Андрееве становится ясно, что Булгаков пишет не фантастический и не мистический роман, а роман, в котором писатель отражает реальные события, ставшие ему известными. Можно быть уверенным, что Ахматова не порадовалась той роли, которую Михаил Булгаков отвёл в своём романе Осипу Мандельштаму. На мой взгляд, всё это и стало причиной, что Анна Андреевна весь вечер молчала. Но то, что Анна Андреевна в тот вечер молчала, не значит, что она об услышанном на чтениях не рассказала Осипу Мандельштаму. Наоборот. Ведь дело-то нешуточное, если Коровьев – Фагот является распорядителем бала у Сатаны. Думаю, что рассказала она об этом Мандельштаму тогда же – в октябре 1933 года.

Осип Эмильевич в то время квартиру ещё не получил, стихотворение про Сталина ещё не написал, а значит, находился не в особо возбуждённом состоянии, когда какая-то идея захватывала воображение поэта. Поэтому у него было время задуматься и выяснить, что за событие описывает Булгаков в своём новом романе, где, по словам Ахматовой, есть персонаж со странным именем Фагот, а на собрании членов жилищного кооператива появляется Беатриче Григорьевна Дант.

Следующий раз Анна Ахматова приехала в Москву в середине зимы 1934 года и гостила у Мандельштамов в их новой квартире в писательском доме. Давайте почитаем, что пишет Анна Андреевна в «Листках из дневника (О Мандельштаме)» об одной из февральских бесед с Осипом Эмильевичем.

«Несмотря на то, что время было сравнительно вегетарианское, тень неблагополучия и обречённости лежала на этом доме. Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 года), о чём говорили – не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». Вот уже двадцать восемь лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места».

Не стоит верить Анне Андреевне, что она не помнит, о чём зимой 1934 года она говорила с Мандельштамом на Гоголевском бульваре. Слова Осипа Мандельштама «Я к смерти готов» были, конечно, не случайно оброненной фразой, а подводили итог обсуждения с поэтессой написанного им стихотворения о Сталине, текст которого Ахматова могла узнать только в этот приезд в Москву. Ведь Анна Андреевна хоть и пишет свои воспоминания в дни хрущёвской оттепели, но и в начале 1960-х годов нельзя было где-либо упоминать эпиграмму на генерального секретаря Центрального Комитета партии. Но не только это обсуждали тогда Мандельштам и Ахматова: анонимный телефонный звонок с предупреждением никому больше не читать стихотворение про Сталина тоже обсуждался на февральских московских улицах. Только Ахматовой Мандельштам рассказал о телефонном звонке, поэтому и вывел её для разговора на улицу. Мнением Анны Андреевны Осип Эмильевич дорожил, он ей доверял, от неё, в первую очередь, ждал помощи и совета. Так как Мандельштам решил идти наперекор полученным предупреждениям, то и ему самому, и Анне Ахматовой было ясно, что поэт приближает свой арест.

В тот февральский приезд в Москву Анна Андреевна вновь собиралась встретиться с Булгаковым, но в февральских-мартовских записях в дневнике Елены Сергеевны нет записей о её визите. А не пошла она в этот раз к Булгаковым из-за Мандельштама. Вновь читаем её «Листки из дневника (О Мандельштаме)»:

«Зимой в 1933–1934 года, когда я гостила у Мандельштамов в Нащокинском в феврале 1934 года, меня пригласили на вечер Булгаковы. Осип взволновался: «Вас хотят сводить с московской литературой?!» Чтобы его успокоить, я неудачно сказала: «Нет, Булгаков сам изгой. Вероятно, там будет кто-нибудь из МХАТа». Осип совсем рассердился. Он бегал по комнате и кричал: «Как оторвать Ахматову от МХАТа?»

Ахматова послушалась тогда Мандельштама и не пошла к Булгаковым. Ведь Анна Андреевна понимала, что в этот её приезд она должна быть рядом со встревоженным анонимным звонком поэтом, а не у Булгаковых, где её познакомят с новыми главами романа. Однако ей необходимо и Михаила Афанасьевича предупредить, что Мандельштам, которому она ранее пересказала известные ей главы романа, видимо, догадался, о каких событиях рассказывает писатель на страницах своего нового произведения. (А события эти непростые. Михаил Булгаков зашифровал их во второй части романа, и к ним мы ещё вернёмся.) Но главное, что Анна Андреевна должна сообщить Булгакову: Осип Мандельштам живёт в ожидании ареста, а это значит, очень скоро содержание глав, которые Михаил Булгаков читал своим гостям 10 октября 1933 года, станет известно ОГПУ.

Нельзя с уверенностью сказать, когда Анна Андреевна осознала опасность, которая нависла над Михаилом Булгаковым из-за того, что она сообщила Мандельштаму содержание некоторых глав. Скорее всего, поняла она это уже в Ленинграде, откуда позвонила Михаилу Афанасьевичу. Ведь это только в полной рукописной и в окончательной редакции голая девица пытается через окно влезть в кабинет финдиректора Римского. В более ранних редакциях всё выглядит несколько по-другому. Читаем в «Фантастическом романе»:

«Римский был осторожен, как кошка. Он сам не понимал, какой голос шепнул ему: «Не звони», но он слушал его. Он перевёл косящие тревожные глаза на диск с цифрами, и вдруг молчащий весь вечер аппарат разразился громом.

Римский побелел и отшатнулся. «Что с моими нервами?» – подумал он и тихо сказал в трубку:

– Да.

Голос, женский, хриплый, развратный и весёлый, ответил директору:

– С каким наслаждением, о Римский, я поцеловала бы тебя в твои тонкие и белые уста! Пусть мой гонец передаст тебе этот поцелуй!

Тут голос пропал, сменился свистом, и чей-то бас, очень отдалённо, тоскливо и грозно запел:

– Голые скалы – мой приют…

Римский трясущейся рукой положил трубку, поднялся на дрожащих ногах, беззвучно сказал себе:

– Никуда не позвоню».

То, что Римскому звонила именно Гелла, сомнений не вызывает, так как чуть раньше в том же «Фантастическом романе» именно Гелла своим поцелуем превращает администратора Театра Варьете Варенуху в опасного для Римского вампира.

Интересна в приведённом отрывке из «Фантастического романа» и фраза, которую услышал Римский:

«С каким наслаждением, о Римский, я поцеловала бы тебя в твои тонкие и белые уста!»

Этой фразой Булгаков шифрует обиду Анны Ахматовой на то, что себя она узнала в образе Беатриче Григорьевны Дант.

Аналогичный эпизод с телефонным звонком есть и в ещё более ранней редакции романа, которая носит название «Великий канцлер». (В этой редакции у Варенухи другая фамилия – Внучата.) Причём в «Великом канцлере» реальные события, о которых в иносказательной форме рассказывает Михаил Булгаков, ещё более ясны, так как в этой редакции не просто женщина, а дальняя женщина, то есть женщина из другого города предупреждает Римского, чтобы он не дал гонцу себя поцеловать.

Описание неприятных ощущений, которые появились ранней весной 1934 года у Михаила Булгакова, есть не только в цитированном ранее письме Вересаеву, которое Михаил Афанасьевич писал из ленинградской гостиницы летом 1934 года, но и в «Великом канцлере», над которым Булгаков в то время работал.

«Римский курил папиросу за папиросой, морщился и о чём-то думал. Чем более он курил, тем больше думал, тем больше у него расшатывались нервы. Не только им овладевала тоска, но даже и какие-то воспоминания, жгучие, неприятные.

Начальная цепь его рассуждений была прервана звонком. Ожил телефон на столе. Тут всякому стало бы понятно, насколько развинтились нервы у директора. Он вздрогнул так, как если бы его укололи в бок. Но оправился и снял трубку. Прежде всего, на его «Да!» никто ничего не сказал, но почему-то Римский угадал, что кто-то есть у аппарата. Ему почудилось даже, что он слышит, как кто-то, притаившись, дышит у аппарата.

– Да… – повторил тревожно директор.

Тут он услышал голос. И голос этот, хриплый, женский, низкий, был Римскому незнаком.

– Пришлю к тебе гонца, – сказала дальняя женщина, – берегись, Римский, чтобы он не поцеловал тебя!

И голос пропал. Римский повесил трубку.

– Хулиганы! – шепнул злобно и страдальчески директор, но никакой уверенности в его голосе не было. Тревога окончательно овладела им.
…Надо звонить в Гепеу.

Так говорил ум Григория Максимилиановича, но, кроме ума, что-то ещё было в нём, что не позволяло ему поднять руку к телефонной трубке, и он не мог уяснить себе, что это именно было. Колебания его приняли характер мучений. Когда он почувствовал себя совершенно разбитым, круглые часы начали бить полночь. …Первое ощущение появилось в лопатках, захотелось как будто передёрнуть ими. Потом в затылке. Потом общее ощущение: кто-то близко есть и кто-то смотрит. Болезненно поморщившись, Римский отмахнул дым и посмотрел вбок. Там была несгораемая касса, и ничего более не было. Он повёл глазами вверх. С карниза никто не смотрел. Он вновь упёрся глазами в строчку «сектор искусств в заседании от 15-го сего июня принял резолюцию, единодушно…», и вдруг внезапно и резко повернулся и глянул в окно. Сердце у него закатилось, отнялись ноги.

Прилипши к стеклу венецианского окна, расплющив нос, на Римского глядел Внучата. Смертельный ужас Римского объяснялся несколькими причинами. Первое: выражение глаз Внучаты – в них была странная горящая жадная злоба. Второе, что поразило Римского, – это рот Внучаты: это был рот с оскаленными зубами».

«Горящая жадная злоба» и «рот с оскаленными зубами», – этими выражениями Михаил Булгаков передаёт отношение к нему Осипа Мандельштама. И это злобное отношение только усилилось после того, как Мандельштам узнал, что попал в отрицательные герои нового романа, над которым работает Булгаков.

Писатель в «Великом канцлере» подробно и точно описывает тот страх, который овладел им, когда в телефонном разговоре Анна Ахматова сообщила, что она рассказала Осипу Мандельштаму содержание тех глав романа, на чтении которых она присутствовала. Ведь ничего другого о Булгакове, с которым она виделась только дважды – летом 1933 года в Ленинграде в гостях у Радлова и в октябре того же года уже в Москве, Анна Андреевна не могла Осипу Эмильевичу сообщить.

Возникший у Булгакова страх был вполне обоснованным, так как в телефонном разговоре Анна Ахматова дала понять Михаилу Афанасьевичу, что Мандельштам живёт в ожидании ареста. Судя по тому, как издевались над писателем в истории с заграничным паспортом, кому-то в ОГПУ очень не понравилось то, что на допросе рассказал о новом романе Михаила Булгакова Осип Мандельштам.

К этой теме мы ещё вернёмся, когда речь пойдёт о Воланде из второй части романа. А сейчас займёмся поисками человека, который в «Мастере и Маргарите» скрывается за образом кота Бегемота.

Труднее всего догадаться, кто тот человек, поступки которого были в иносказательной форме изложены Булгаковым в проделках неунывающего кота по имени Бегемот. Напомню, каким увидела преобразившегося кота Маргарита в самом конце романа:

«Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла её клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, подставив свое молодое лицо под свет, льющийся от луны».

Так как Воланд называет кота и Коровьева неразлучной парочкой, то мы, как и в случае с Геллой, будем искать этого демона-пажа в окружении Осипа Мандельштама. Поможет нам найти человека, скрывающегося за образом кота, ещё и конфликт между прототипом Геллы и прототипом Бегемота, который нашёл отражение на страницах романа. Напомню вам об этом конфликте: Гелла бросается на кота, после того как стреляющий из двух револьверов Бегемот одной пулей попадает в старую сову, а другой ранит в руку саму Геллу. Причём, стоило только Коровьеву подуть на палец ведьмы, как кровь перестала течь, после чего Гелла с котом помирились и даже поцеловались.

Оказывается, ключ к расшифровке имени человека, который скрывается в облике кота, спрятан Булгаковым в разговоре между Воландом и Бегемотом во время шахматной игры, свидетельницей которой стала Маргарита. Процитирую это место из романа:

«– …Долго будет продолжаться этот балаган под кроватью? Вылезай, окаянный Ганс!

– Коня не могу найти, – задушевным и фальшивым голосом отозвался из-под кровати кот, – ускакал куда-то, а вместо него какая-то лягушка попадается.

– Не воображаешь ли ты, что находишься на ярмарочной площади? – притворяясь рассерженным, спрашивал Воланд. – Никакой лягушки не было под кроватью! Оставь эти фокусы для Варьете».

Воланд прав, никакой лягушки под кроватью нет. Лягушка появилась в тексте романа только потому, что даёт читателям возможность определить, что за человек скрывается за образом кота Бегемота.

Нина Антоновна Ольшанская, о которой уже говорилось в этих исследованиях, воспоминаний не оставила. Зато её супруг, писатель Виктор Ардов, по просьбе самой Ахматовой, которая однажды попросила его: «Напишите обо мне воспоминания. Мне нравится, как вы это делаете», – просьбу Анны Андреевны исполнил и воспоминания о ней записал. В его воспоминаниях о поэтессе есть коротенькая история, попавшая в мемуары Ардова со слов его жены, Нины Ольшанской:

«К нам пришёл Борис Леонидович. Анна Андреевна ему впервые прочитала своё стихотворение, посвящённое ему. Он стал хвалить стихи. И потом они оба стали разговаривать о чём-то. О чём, я не могла понять даже отдалённо. Как будто не по-русски говорили. Потом Пастернак ушёл. И я спросила:

– Анна Андреевна, о чём вы говорили?

Она засмеялась и сказала:

– Как? Разве вы не поняли? Он просил, чтобы я из моего стихотворения выбросила строчку о лягушке…»

И Анна Андреевна, со смехом рассказавшая Ольшанской, о чём её просил Пастернак, лягушку из своего стихотворения убрала.

Лягушка в стихотворении Ахматовой непростая, она имеет самое непосредственное отношение к Осипу Мандельштаму. Лягушка в тексте «Мастера и Маргариты» свидетельствует, что Ахматова в один из своих приездов в Москву рассказала Михаилу Булгакову о своём разговоре с Пастернаком, свидетелем которого была Ольшанская, и объяснила, почему Борис Леонидович так просил убрать из посвящённого ему стихотворения лягушку. А Михаил Булгаков, услышав от Ахматовой эту историю с выброшенной из стихотворения лягушкой, ту лягушку взял и вставил в свой роман! Так писатель оставил в тексте «Мастера и Маргариты» неприметный ключик к расшифровке имени прототипа кота Бегемота.

Кот в романе Булгакова – это Борис Пастернак.

Так что же это за «лягушка», которая так не понравилась Борису Леонидовичу?

Вернувшаяся с Лубянки после свидания с мужем Надежда Яковлевна рассказала, что Осипу Эмильевичу, кроме стихотворения про Сталина, ставится в вину стихотворение «Квартира». А начинается стихотворение «Квартира» так:

Вот из-за этого телефона, который «лягушкой застыл» в стихотворении Мандельштама, Борис Леонидович и просил Анну Андреевну убрать лягушку из посвящённого ему стихотворения.

Дело в том, что после ареста Мандельштама и принятия решения об отправке его в ссылку в Чердынь, которая вскоре была заменена Воронежем, Сталин позвонил Пастернаку и спрашивал его мнение о ссыльном поэте. Звонок этот был 13 июня 1934 года. Михаилу Афанасьевичу подробности того телефонного разговора рассказала приехавшая из Ленинграда Анна Ахматова, которая сама узнала эти подробности от Надежды Яковлевны Мандельштам. А та, в свою очередь, заверяла поэтессу, что именно так рассказал ей Пастернак о своём разговоре со Сталиным.

Запись из дневника Елены Сергеевны:

«17 ноября (1934 года. – А.Р. ).

Вечером приехала Ахматова. Её привёз Пильняк из Ленинграда на своей машине. Рассказала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке».

Пересказывая разговор Пастернака со Сталиным, Анна Андреевна, конечно, была огорчена, что у Бориса Леонидовича была возможность помочь ссыльному поэту, но он то ли растерялся, услышав голос Сталина, то ли откровенно струсил, и потому не захотел впутывать себя в историю со стихотворением, но та возможность была им упущена. В результате Мандельштам остался в Воронеже, где ему предстояло провести три года ссылки.

Почитаем, что пишет Анна Ахматова о телефонном разговоре Сталина с Пастернаком в своих «Листках из дневника»:

«Он спросил Пастернака, почему тот не хлопотал. «Если б мой друг поэт попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти». Пастернак ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин бы не узнал об этом деле. «Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?» – «Писательские организации не занимаются этим с 1927 года». – «Но ведь он ваш друг?» Пастернак замялся, и Сталин после недолгой паузы продолжил вопрос: «Но ведь он же мастер, мастер?» Пастернак ответил: «Это не имеет значения…»

Борис Леонидович думал, что Сталин его проверяет, знает ли он про стихи, и этим объяснил свои шаткие ответы.

«Почему мы всё говорим о Мандельштаме и Мандельштаме, я давно хотел с вами поговорить». – «О чём?» – «О жизни и смерти». – Сталин повесил трубку».

Сталин повесил трубку, так как понял, что говорить о серьёзных вещах с Пастернаком бесполезно. Осознав по резкому поведению вождя, какую ошибку он только что совершил, Борис Леонидович тут же пытался дозвониться в Кремль, но, по вполне понятным причинам, это ему не удалось.

После изменений, которые Ахматова внесла в текст посвящённого Пастернаку стихотворения, заменив «лягушку» на «пространство», два четверостишия из этого стихотворения сразу потеряли заложенный в них смысл. Первоначально было:

Если заменить «лягушки чуткий сон» на «пространства чуткий сон» – а именно в таком виде известно сейчас это стихотворение, то оно, может быть, и стало более поэтичным, но потеряло внутреннюю взаимосвязь. Лягушку-то спугнуть можно: чуть хрустнула под ногой ветка, и неподвижно сидящая до этого лягушка тут же нырнёт в воду. Но как, скажите на милость, спугнуть пространство?

Однако главное, что потеряло это стихотворение, оно потеряло то, ради чего было написано: напоминание Пастернаку, что он мог, но не стал помогать осуждённому Мандельштаму.

Анна Андреевна, прочитав Пастернаку посвящённое ему стихотворение, прекрасно понимала, что Борис Леонидович лягушке в тексте стихотворения не обрадуется. Но она всё же согласилась удовлетворить просьбу Пастернака и заменила слово «лягушка» словом «пространство». Но согласилась не потому, что Борис Леонидович её в чём-то убедил, а потому, что, по свидетельству Эммы Герштейн, ещё раньше, когда Ахматова приезжала к ссыльному Мандельштаму в Воронеж, Осип Эмильевич просил её не сердиться на Пастернака, что в том телефонном разговоре со Сталиным он и слова не сказал в его защиту. Анна Андреевна не могла не исполнить просьбу человека, которого она на первое место ставила среди живших тогда поэтов.

Стихотворение Анны Ахматовой, посвящённое Пастернаку, было написано в январе 1936 года, и филологи придают большое ему значение, так как оно было первое после долгого творческого молчания Анны Андреевны. Правда, в своих статьях филологи пишут, что в этом стихотворении одна великая поэтесса восхваляет другого великого поэта, хотя, на самом деле, Ахматова смогла прервать своё творческое молчание, только излив всю злость на Бориса Леонидовича словами первоначального варианта этого стихотворения.

Рассказывая Булгакову о своём споре с Пастернаком из-за лягушки в посвящённом Борису Леонидовичу стихотворении, Анна Андреевна, видимо, рассказала писателю, что после ареста Мандельштама она долгое время не могла писать стихи. Если принять во внимание, что в похищении Варенухи участвует котообразный толстяк, то сцена в романе со стреляющим из двух револьверов котом расшифровывается следующим образом:

«Кот выстрелил из обоих револьверов, после чего сейчас же взвизнула Гелла (Ахматова), убитая сова (Мандельштам) упала с камина и разбитые часы остановились. Гелла (Ахматова), у которой одна рука была окровавлена…»

Окровавленная рука – намёк на застой в творчестве поэтессы, так как с перебинтованной рукой стихи не запишешь.

«…Гелла, у которой одна рука была окровавлена, с воем вцепилась в шерсть коту, а он ей в волосы, и они, свившись в клубок, покатились по полу».

Здесь речь идёт о разговоре между Ахматовой и Пастернаком, в котором Пастернак просил Анну Андреевну убрать из стихотворения лягушку, а Ахматова долго не соглашается, внутренне посмеиваясь над Борисом Леонидовичем. Свидетелем этого непростого разговора как раз и была Нина Ольшанская, которая не могла понять, о чём идёт спор между поэтом и поэтессой. Но спор этот Ольшанской всё-таки запомнился.

«– Оттащите от меня взбесившуюся чертовку! – завопил кот, отбиваясь от Геллы, сидевшей на нем верхом».

Борис Леонидович, стремясь оправдаться от ахматовских обвинений, о которых он знал и до написания поэтессой посвящённого ему стихотворения, при пересказе разным людям своего разговора со Сталиным постоянно вносил изменения и в заданные ему вопросы, и в свои ответы. В результате литературовед Бенедикт Сарнов, пытавшийся разобраться, зачем Сталин звонил Борису Пастернаку, собрал и опубликовал целых двенадцать вариантов того телефонного разговора.

«Дерущихся разняли, Коровьев подул на простреленный палец Геллы, и тот зажил».

О том, что Мандельштам просил Ахматову примириться с Пастернаком (Коровьев подул на простреленный палец Геллы, и тот зажил), рассказывает в своих мемуарах Эмма Герштейн. Булгакову же об этой просьбе Мандельштама рассказала сама Анна Андреевна, когда поведала писателю историю с появившейся в её стихотворении лягушкой и объяснила, почему она всё-таки удовлетворила просьбу Пастернака и лягушку из стихотворения убрала.

«– Я не могу стрелять, когда под руку говорят! – кричал Бегемот и старался приладить на место выдранные у него из спины громадный клок шерсти».

Рассказывая о звонке Сталина и оправдывая своё поведение, Пастернак всегда говорил, что он растерялся от такого неожиданного звонка, а потом сам пытался позвонить в Кремль.

«– Держу пари, – сказал Воланд, улыбаясь Маргарите, – что проделал он эту штуку нарочно. Он стреляет порядочно.

Гелла с котом помирились, и в знак этого примирения они поцеловались».

Последняя фраза, что «Гелла с котом помирились, и в знак этого примирения они поцеловались», означает, что Анна Андреевна убрала строчку с лягушкой из стихотворения, посвященного Пастернаку, и, пусть формально, примирение между Борисом Леонидовичем и Анной Андреевной было достигнуто.

Булгаков, конечно, не случайно оставил подсказку в виде лягушки в том месте романа, где Воланд играет в шахматы с котом. Дело в том, что в более ранней редакции романа – в «Великом канцлере» – тоже есть эпизод с шахматной партией между котом и Воландом. На некоторых листах той рукописи проставлены даты, из которых следует, что цитируемый ниже эпизод из «Великого канцлера» был написан 11 ноября 1933 года, то есть задолго до звонка Сталина Борису Пастернаку.

«…За спиной Маргарита чувствовала, как толпа гостей бесшумно вливается в кабинет, размещается. Настало молчание.

Сидящий в этот момент стукнул золотой фигуркой по доске и молвил:

– Играешь, Бегемот, безобразно.

– Я, мессир, – почтительно и сконфуженно отозвался партнёр, здоровяк чёрный котище, – просчитался. На меня здешний климат неблагоприятно действует.

– Климат здесь ни при чём, – сказал сидящий, – просто ты шахматный сапожник.

Кот хихикнул льстиво и наклонил своего короля.

Тут сидящий поднял взор на Маргариту, и та замерла…»

В этом эпизоде мы видим игру в обычные шахматы. Поэтому и фигуры на шахматной доске хоть и золотые, но, в общем-то, обычные. Но уже в более поздних вариантах романа, когда Михаилу Афанасьевичу станут известны и подробности телефонного разговора Пастернака со Сталиным, и история с лягушкой из стихотворения Анна Ахматовой, то шахматная партия Воланда с котом заиграет новыми красками и фигуры на доске будут уже не золотыми, а живыми.

Если принять, что в эпизоде с шахматами из окончательной редакции романа Воланд – это Сталин, кот – это Пастернак, а мечущийся и, в конце концов, убегающий с шахматной доски король – Осип Мандельштам, то мы увидим, что Михаил Булгаков короткими репликами и прямыми вопросами Воланда передаёт интонацию и смысл фраз, сказанных во время телефонного разговора Сталина с Пастернаком.

Наиболее важной является концовка того телефонного разговора, когда Пастернак вдруг заявил, что не хочет говорить о Мандельштаме, а давно хотел побеседовать со Сталиным о жизни и смерти. То, что Сталин после этого резко прервал телефонный разговор, для Бориса Леонидовича означало, что им была упущена возможность улучшить положение ссыльного поэта. В шахматных партиях при подобных ситуациях, когда шахматист не смог предотвратить угрозу и подставил под удар короля, его предупреждают: «Шах королю».

«– Ах, мошенник, – качая головой, говорил Воланд, – каждый раз, как партия его в безнадёжном положении, он начинает заговаривать зубы, подобно самому последнему шарлатану на мосту. Садись немедленно и прекрати эту словесную пачкотню.

– Я сяду, – ответил кот, садясь, – но возражу относительно последнего. Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволили выражаться в присутствии дамы, а вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Марциан Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель.

– Шах королю, – сказал Воланд.

– Пожалуйста, пожалуйста, – отозвался кот и стал в бинокль смотреть на доску».

После того как Сталин отказался слушать философские рассуждения Бориса Леонидовича о жизни и смерти и прервал разговор, реальная возможность помочь Мандельштаму была упущена. При этом любая другая возможность стала настолько призрачной, что рассмотреть эти новые возможности можно было разве что в бинокль.

Объявив королю шах, Воланд переключается с шахматной игры на разговор с Маргаритой. На доске же тем временем происходят интересные события, которые приближают тот момент, когда после бегства короля его место займёт белый офицер.

«На доске тем временем происходило смятение. Совершенно расстроенный король в белой мантии топтался на клетке, в отчаянии вздымая руками. Три белых пешки – ландскнехты с алебардами – растерянно глядели на офицера, размахивающего шпагой и указывающего вперёд, где в смежных клетках, белой и чёрной, виднелись чёрные всадники Воланда на двух горячих, роющих копытами клетки конях.

Маргариту чрезвычайно заинтересовало и поразило то, что шахматные фигурки были живые.

Кот, отстранив от глаз бинокль, тихонько подпихнул своего короля в спину. Тот в отчаянии закрыл лицо руками.

– Плоховато дельце, дорогой Бегемот, – тихо сказал Коровьев ядовитым голосом.

– Положение серьёзное, но отнюдь не безнадёжное, – отозвался Бегемот, – больше того: я вполне уверен в конечной победе. Стоит хорошенько проанализировать положение.

Этот анализ он начал производить довольно странным способом: именно, стал кроить какие-то рожи и подмигивать своему королю.

– Ничего не помогает, – заметил Коровьев.

– Ай! – вскричал Бегемот. – Попугаи разлетелись, что я и предсказывал!

Действительно, где-то вдали послышался шум многочисленных крыльев. Коровьев и Азазелло бросились вон.

– А, чёрт вас возьми с вашими бальными затеями! – буркнул Воланд, не отрываясь от своего глобуса.

Лишь только Коровьев и Азазелло скрылись, мигание Бегемота приняло усиленные размеры. Белый король наконец догадался, чего от него хотят. Он вдруг стащил с себя мантию, бросил её на клетку и убежал с доски. Офицер брошенное королевское одеяние накинул на себя и занял место короля».

В воронежской ссылке Мандельштам напишет оду, восхваляющую Сталина. В тексте «Мастера и Маргариты» этот факт зашифрован двумя короткими предложениями: «Белый король наконец догадался, чего от него хотят. Он вдруг стащил с себя мантию, бросил её на клетку и убежал с доски». Когда срок ссылки закончился, Осип Эмильевич добивался издания своих произведений, убеждая правление Союза писателей как раз тем, что в это издание войдут хвалебные стихи, посвящённые вождю.

Обратите внимание, в приведённом выше отрывке король, бросив мантию, убежал с доски только после того, как Коровьев и Азазелло бросились ловить каких-то попугаев. Вылетевшие из клетки попугаи действительно были на балу в резиденции американского посла Уильяма Буллита, и Михаил Булгаков обстановку того бала описал в «Мастере и Маргарите». Но зачем из-за каких-то попугаев прерывать изложение того, что происходит на шахматной доске? Сделал это Михаил Афанасьевич с умыслом. Дело в том, что если Коровьев останется наблюдать, как убегал с шахматной доски король, то это разрушит шифр романа. Ведь и за образом Коровьева, и за образом трусливого шахматного короля в романе выведен один и тот же человек – Осип Мандельштам. А Осип Мандельштам не может одновременно и убегать, и наблюдать за своим бегством. Замечу, что по той же причине явившийся в нехорошую квартиру председатель жилтоварищества Никанор Иванович Босой общается только с Коровьевым, а находящийся в соседней комнате Воланд никак не проявляет себя. За образами и Босого, и Воланда в этом эпизоде романа тоже стоит один и тот же человек. Воланд подаст голос и скажет, что ему не понравился Босой, только тогда, когда Никанор Иванович выйдет из нехорошей квартиры.

Но давайте вернёмся к белому офицеру, который занял место короля.

Михаил Булгаков в прошлом белый офицер. Он автор романа «Белая гвардия» и пьесы «Дни Турбиных», которая построена на сюжете романа «Белая гвардия». Свои симпатии к Белому движению Михаил Афанасьевич не скрывал даже на допросе в ОГПУ, куда был вызван 22 сентября 1926 года. В протоколе допроса, записанного со слов Михаила Булгакова, писатель следующим образом охарактеризовал свои взгляды в годы Гражданской войны:

«Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением».

Поэтому ответ на вопрос, кто же в романе «Мастер и Маргарита» является прототипом того белого офицера, который по своей инициативе занял место убежавшего с шахматной доски короля, очевиден. Это автор романа Михаил Булгаков.

Обратите внимание, королём белый офицер стал потому, что сам накинул на себя брошенное королевское одеяние, то есть сам вызвался быть королём, чтобы продолжить игру против чёрных фигур. Сталин в телефонном разговоре спрашивал у Пастернака: мастер ли Мандельштам? И Пастернак не даёт ответа на заданный ему вопрос. Но Булгаков на страницах романа поведением белого офицера на шахматной доске заявляет о себе: «Мастер теперь я!» Так одно, но главное слово из вопроса, который Сталин задал Пастернаку: «Но он же мастер, мастер?» – стало именем героя романа, за образом которого скрывается Михаил Булгаков.

Михаил Булгаков виртуозно владел масонскими шифрами, потому вправе был назвать себя мастером. Но этому не стоит удивляться. Ведь отец писателя – Афанасий Иванович Булгаков – был профессором Киевской духовной академии, и научные интересы Афанасия Ивановича были связаны с историей зарождения и с деятельностью масонских лож. Работая над «Мастером и Маргаритой», Михаил Афанасьевич выполнял обещание, которое в 1929 году записал прижизненный биограф Булгакова Павел Попов:

«Если мать мне служила стимулом для создания романа «Белая гвардия», то, по моим замыслам, образ отца должен быть отправным пунктом для другого замышляемого мною произведения».

Образ матери, рядом с которой в охваченном Гражданской войной Киеве Михаил Афанасьевич пережил чехарду смены власти, служил стимулом Михаилу Булгакову при написании первого его романа – «Белая гвардия». Но второй свой роман писатель обещает посвятить отцу. И он исполнил своё обещание. Причём сделал это очень умело, зашифровав второй роман не хуже любого масонского послания.

На следующий день после проведения в Театре Варьете сеанса чёрной магии с полным её разоблачением бухгалтер театра Василий Степанович Ласточкин взял такси и отправился в Комиссию зрелищ и увеселений облегчённого типа с докладом о вчерашнем происшествии.

«Приехав куда нужно, расплатившись благополучно, бухгалтер вошёл в здание и устремился по коридору туда, где находился кабинет заведующего, и уже по дороге понял, что попал не вовремя. Какая-то суматоха царила в канцелярии Зрелищной комиссии. Мимо бухгалтера пробежала курьерша со сбившимся на затылок платочком и с вытаращенными глазами.

– Нету, нету, нету, милые мои! – кричала она, обращаясь неизвестно к кому. – Пиджак и штаны тут, а в пиджаке ничего нету!

Она скрылась в какой-то двери, и тут же за ней послышались звуки битья посуды. Из секретарской комнаты выбежал знакомый бухгалтеру заведующий первым сектором комиссии, но был в таком состоянии, что бухгалтера не узнал, и скрылся бесследно.

Потрясённый всем этим бухгалтер дошёл до секретарской комнаты, являвшейся преддверием кабинета председателя комиссии, и здесь окончательно поразился.

Из-за закрытой двери кабинета доносился грозный голос, несомненно принадлежащий Прохору Петровичу, председателю Комиссии. «Распекает, что ли, кого?» – подумал смятенный бухгалтер и, оглянувшись, увидел другое: в кожаном кресле, закинув голову на спинку, безудержно рыдая, с мокрым платком в руке, лежала, вытянув ноги почти до середины секретарской, личный секретарь Прохора Петровича, красавица Анна Ричардовна.

Весь подбородок Анны Ричардовны был вымазан губной помадой, а по персиковым щекам ползли с ресниц черные потоки раскисшей краски.

Увидев, что кто-то вошёл, Анна Ричардовна вскочила, кинулась к бухгалтеру, вцепилась в лацканы его пиджака, стала трясти бухгалтера и кричать:

– Слава богу! Нашёлся хоть один храбрый! Все разбежались, все предали! Идёмте, идёмте к нему, я не знаю, что делать! – И, продолжая рыдать, она потащила бухгалтера в кабинет.

Попав в кабинет, бухгалтер первым делом уронил портфель, и все мысли в его голове перевернулись кверху ногами. И надо сказать, было от чего.

За огромным письменным столом с массивной чернильницей сидел пустой костюм и не обмакнутым в чернила сухим пером водил по бумаге. Костюм был при галстуке, из кармашка костюма торчало самопишущее перо, но под воротником не было ни шеи, ни головы, равно как из манжет не выглядывали кисти рук. Костюм был погружён в работу и совершенно не замечал той кутерьмы, что царила кругом. Услыхав, что кто-то вошёл, костюм откинулся в кресле, и над воротником прозвучал хорошо знакомый бухгалтеру голос Прохора Петровича:

– В чём дело? Ведь на дверях же написано, что я не принимаю.

Красавица-секретарь взвизгнула и, ломая руки, вскричала:

– Вы видите? Видите?! Нету его! Нету! Верните его, верните!

– Я всегда, всегда останавливала его, когда он чертыхался! Вот и дочертыхался! – Тут красавица подбежала к письменному столу и музыкальным нежным голосом, немного гнусавя после плача, воскликнула: – Проша! Где вы?

– Кто вам тут «Проша»? – осведомился немедленно костюм, ещё больше заваливаясь в кресле.

– Не узнаёт! Меня не узнаёт! Вы понимаете? – зарыдала секретарь.

– Попрошу не рыдать в кабинете! – уже злясь, сказал вспыльчивый костюм в полоску и рукавом подтянул к себе свежую пачку бумаг, с явной целью поставить на них резолюции.

– Нет, не могу видеть этого, нет, не могу! – закричала Анна Ричардовна и выбежала в секретарскую, а за ней как пуля вылетел и бухгалтер.

– Вообразите, сижу, – рассказывала, трясясь от волнения, Анна Ричардовна, снова вцепившись в рукав бухгалтера, – и входит кот. Чёрный, здоровый, как бегемот. Я, конечно, кричу ему: «брысь!» Он – вон, а вместо него входит толстяк, тоже с какой-то кошачьей мордой, и говорит: «Это что же вы, гражданка, посетителям «брысь» кричите?» И прямо шасть к Прохору Петровичу. Я, конечно, за ним, кричу: «Вы с ума сошли?» А он, наглец, прямо к Прохору Петровичу и садится против него в кресло! Ну, тот… он – добрейшей души человек, но нервный. Вспылил! Не спорю. Нервозный человек, работает, как вол, – вспылил. «Вы чего, – говорит, – без доклада влезаете?» А тот нахал, вообразите, развалился в кресле и говорит, улыбаясь. «А я, – говорит, – с вами по дельцу пришёл потолковать». Прохор Петрович вспылил опять-таки: «Я занят!» А тот, подумайте только, отвечает: «Ничем вы не заняты…» А? Ну тут уж, конечно, терпение Прохора Петровича лопнуло, и он вскричал: «Да что же это такое? Вынести его вон, черти б меня взяли!» А тот, вообразите, улыбнулся и говорит: «Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!» И трах, я не успела вскрикнуть, смотрю, нету этого с кошачьей мордой и си… сидит… костюм… Геее!.. – распялив совершенно потерявший всякие очертания рот, завыла Анна Ричардовна.

Подавившись рыданием, она перевела дух, но понесла что-то уж совсем несообразное:

– И пишет, пишет, пишет! С ума сойти! По телефону говорит! Костюм! Все разбежались, как зайцы!

Бухгалтер только стоял и трясся. Но тут судьба его выручила. В секретарскую спокойно деловой походкой входила милиция в числе двух человек».

В тексте «Мастера и Маргариты» спрятаны не только история стихотворения про Сталина, но и события из биографии автора романа, а также события из жизни Москвы и страны, которым Михаил Булгаков был свидетель. Скоро вы убедитесь, что все эпизоды романа «Мастер и Маргарита», начиная с самого первого, когда перед присевшим на скамейку у Патриарших прудов Михаилом Берлиозом возникает из воздуха призрак Коровьева – Фагота, расположены в романе в той же последовательности, что и события из реальной жизни, послужившие основой отдельных эпизодов романа. А это значит, что эпизод с пустым костюмом, который предшествует эпизоду со сбором денег у жильцов писательского дома и который заканчивается тем, что «в секретарскую спокойной деловой походкой входила милиция в числе двух человек», – это зашифрованное описание тех событий, которые происходили в квартире Осипа Мандельштама незадолго до его ареста.

Из воспоминаний Эммы Герштейн известно, что в первые дни никто из близких Мандельштама не знал, за что поэта арестовали: то ли за стихи, то ли за пощёчину. Но это значит, что, по мнению тех, кому был знаком текст стихотворения про «кремлёвского горца», пощёчина Алексею Толстому была не меньшим основанием для ареста, чем написанное Мандельштамом стихотворение. Поэтому все, кто часто бывал у Мандельштама, заволновались, когда им стало известно, что в Ленинграде Осип Мандельштам публичной пощёчиной отомстил Алексею Толстому, и все они стали один за другим разбегаться точно так же, как курьерша со сбившимся на затылок платочком и с вытаращенными глазами, и как заведующий первым сектором комиссии, который скрылся бесследно.

Мандельштама ранее предупреждали о недопустимости распространения текста стихотворения, но он к этому совету не прислушался. Поэтому Осипу Эмильевичу было ясно, что после пощёчины Толстому ареста ему не миновать. Все эти внутренние волнения и переживания не могли не сказаться на поведении поэта, и первым, кто это заметил и начал бить тревогу, была, конечно, его жена Надежда Яковлевна, которая в приведённом выше отрывке зашифрована Булгаковым в образе личного секретаря Анны Ричардовны.

Судя по тому, что пишет Михаил Булгаков на страницах своего зашифрованного романа, вскоре после возвращения Мандельштама из Ленинграда к нему пришёл Борис Пастернак.

Борис Леонидович, видимо, хотел не просто поговорить с Осипом Эмильевичем о скандале с Алексеем Толстым в ленинградском издательстве, но и собирался дать ему какой-то совет, который Мандельштам мало того что отказался принять, так он ещё без долгих разговоров выставил Пастернака за дверь.

По меткому сравнению Михаила Булгакова, после того как Осип Эмильевич не захотел разговаривать с Пастернаком и выгнал его, от Мандельштама остался… один костюм. Ведь если проанализировать текст всего эпизода с раздающим распоряжения костюмом, то видно, что к моменту приезда из Ленинграда Анны Ахматовой все знакомые Осипа Эмильевича куда-то разбежались. Но, судя по словам Прохора Петровича: «В чём дело? Ведь на дверях же написано, что я не принимаю», – Мандельштам и сам принял решение никого не принимать. Но при этом, оставшись один, Мандельштам продолжал кому-то писать, расточать громы и молнии в адрес своих невидимых врагов, не понимая, что эти угрозы слышит только его жена, а для всех остальных он со своими угрозами и выводами – пустое место. Михаил Булгаков это описал в своём романе так:

«За огромным письменным столом с массивной чернильницей сидел пустой костюм и не обмакнутым в чернила сухим пером водил по бумаге. Костюм был при галстуке, из кармашка костюма торчало самопишущее перо, но под воротником не было ни шеи, ни головы, равно как из манжет не выглядывали кисти рук. Костюм был погружён в работу и совершенно не замечал той кутерьмы, что царила кругом».

Несмотря на нежелание Мандельштама кого-либо видеть, Борису Пастернаку всё-таки удалось проникнуть к нему в комнату, куда его проводила открывшая ему дверь Надежда Яковлевна, и Борис Леонидович даже пытался поговорить с Осипом Эмильевичем и чем-то ему помочь. Но… обиженный на весь свет поэт отказался разговаривать с Пастернаком, сославшись на то, что он занят, и попросил Пастернака поскорее уйти. Короче говоря, показал Борису Леонидовичу на дверь.

Так как Мандельштам понимал, что ареста ему не избежать, то краткий разговор с Пастернаком он, по-видимому, закончил фразой, что ни в чьих советах не нуждается и ждёт ареста. Поэтому на страницах романа Прохор Петрович кричит коту: «Вынести его вон, черти б меня взяли!» Черти, которых зовёт Прохор Петрович, – это сотрудники ОГПУ, которые очень скоро придут к Мандельштаму с обыском и арестом. На что не ожидавший такого приёма Борис Пастернак ответил: «Ждёте ареста, Осип Эмильевич? Недолго вам ждать. Скоро за вами придут». И ушёл. В рассказе Надежды Яковлевны, которая в этом эпизоде романа скрывается за образом Анны Ричардовны, это звучит так: « А тот, вообразите, улыбнулся и говорит: «Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!» И трах, я не успела вскрикнуть, смотрю, нету этого с кошачьей мордой…»

Мандельштам ещё во время приезда Ахматовой в феврале 1934 года, прогуливаясь с ней по Гоголевскому бульвару, сказал поэтессе: «Я к смерти готов». Но перед арестом у Осипа Эмильевича появилось желание переговорить именно с ней. Поэтому Мандельштам телефонными звонками и телеграммами просил Анну Андреевну побыстрее приехать в Москву. Анна Андреевна успела приехать до ареста Мандельштама, и уже в Москве от Надежды Яковлевны она узнала и о визите Пастернака, и о том, чем этот визит закончился. Позднее Анна Ахматова перескажет Михаилу Булгакову то, что рассказала ей Надежда Яковлевна о визите Пастернака, а Михаил Афанасьевич зашифрует краткий визит Бориса Леонидовича к Мандельштаму в тексте своего романа как историю пустого костюма.

Так с чем же приходил к Осипу Мандельштаму Борис Пастернак?

Думаю, что ответ на этот вопрос надо искать в эпизоде похищения Варенухи – Мандельштама, в котором участвует котообразный толстяк. Давайте вернёмся к этому эпизоду, но при этом будем учитывать ювелирную точность, с которой Булгаков шифрует реальные события.

Портфель с телеграммами из рук Варенухи вырывает Азазелло, а бумаги у Мандельштама при обыске изъяло ОГПУ. Поэтому прообразом Азазелло является гэпэушник.

По голосу Варенуха определил, что именно Азазелло звонил ему и предупреждал, чтобы Варенуха никому не показывал телеграммы. Но раз Азазелло гэпэушник, то предупреждающий телефонный звонок был с Лубянки.

Было бы логично, если и вопрос Варенухе: «А тебя предупреждали по телефону, чтобы ты их никуда не носил? Предупреждали, я тебя спрашиваю?» – задал бы тоже Азазелло, но… Но этот вопрос пронзительно прокричал похожий на кота.

В эпизоде с похищением Варенухи котообразный толстяк первым появляется в общественном туалете, и рядом с ним ещё нет Азазелло. То есть появление котообразного толстяка в эпизоде похищения Варенухи – это только визит Бориса Пастернака к Мандельштаму. Азазелло появится, только после того как толстяк с кошачьей физиономией ударил Варенуху по уху так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сиденья.

«– Это вы Иван Савельевич?

Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел перед собою какого-то небольшого толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.

– Ну я, – неприязненно ответил Варенуха.

– Очень, очень приятно, – писклявым голосом отозвался котообразный толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сиденья.

От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громкий удар. Потом ещё раз сверкнуло, и перед администратором возник второй – маленький, но с атлетическими плечами, рыжий как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой, съездил администратору по другому уху. В ответ опять грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень».

Что же это был за самый первый удар, который кот нанёс Варенухе? Осип Эмильевич только Анне Ахматовой мог рассказать, что его телефонным звонком предупредили о недопустимости распространять написанное им стихотворение. По-видимому, о телефонном звонке не знала даже Надежда Яковлевна, если секретарша Анна Ричардовна бегает перед говорящим костюмом и не понимает, что происходит. Анализ других эпизодов романа, которые связаны не столько с написанным Мандельштамом стихотворением, сколько с фактами биографии Михаила Булгакова, подсказывает, что о предостерегающем звонке из ОГПУ Мандельштам рассказал Ахматовой в феврале 1934 года, когда она впервые приехала в его новую квартиру. Поэтому, когда Борис Пастернак пришёл к Мандельштаму и спросил, почему тот не прислушался к анонимному телефонному предупреждению, то Осип Эмильевич в первый момент даже опешил от того, что Пастернаку известно о предостерегающем телефонном звонке, поэтому не стал даже разговаривать с Борисом Леонидовичем.

То, что Борис Пастернак пришёл к Осипу Мандельштаму и прямо спросил, почему Мандельштам после звонка продолжал читать слушателям своё стихотворение, на мой взгляд, означает, что Пастернак никакой информации о стихотворении про Сталина в ОГПУ не передавал. Среди руководителей ОГПУ были те, в чьи планы не входило, чтобы Осип Эмильевич подвергся аресту и допросу, так как это негативным образом отразилось бы на Михаиле Булгакове. Эти люди телефонным звонком анонимно предупредили поэта о недопустимости распространения написанного им стихотворения о Сталине. После пощёчины Алексею Толстому, уже не по телефону, а через Бориса Пастернака те же люди хотели дать Осипу Эмильевичу какой-то совет, но… Мандельштам не стал слушать, что ему собирался сказать Пастернак, а заявил, что к аресту готов, после чего предложил Пастернаку побыстрее уйти. Борису Леонидовичу ничего не оставалось, как сказать напоследок: «Ждите, за вами скоро придут».

Почему Маргарита во время бегства из Москвы тёмных сил, глядя на преобразившегося кота, видит в скачущем рядом с ней юноше лучшего в мире шута, который существовал когда-либо? Какие «шутовские» поступки Бориса Пастернака скрываются за этой фразой романа? Мною не случайно взято в кавычки слово «шутовские». То, что автор на страницах «Мастера и Маргариты» называет Бориса Леонидовича лучшим в мире шутом, подсказывает, что шутки Пастернака в ряде случаев были далеко не безобидными и очень даже опасными для того времени.

О том, как Пастернак 8 апреля 1935 года «подшутил» над Булгаковым, назвав его «незаконным явлением», Елена Сергеевна записала в своём дневнике. Ниже приводится отредактированная самой Еленой Сергеевной запись из её дневника о случившемся на именинах у жены Тренёва.

«К нам как-то зашёл вечером Вересаев. Посидели немного, сказал, что должен идти к Тренёву (над нами), там какое-то празднество. Через пять минут Тренёв позвонил и несколько сконфуженно пригласил к себе. Мы пошли. В маленькой тренёвской квартире (какие-то контуры вместо комнат) толкалось много народу, всякого, меж собой даже почти не знакомого, вплоть до цыганок. Наконец, хозяйка стала приглашать к столу, составленному из нескольких столов и столиков; она юлила больше всего вокруг Бурденко; усадила его на генеральское место, а сама стала за его спиной, положив руки ему на плечи и сияя от счастья.

Пастернак поднялся и сказал, что хочет произнести первый тост. – Да, да!! – в восторге кричала хозяйка, Лариса Ивановна. Пастернак начал говорить на большой высоте – что человек этот, за которого он хочет выпить, такой необычный (да, да!!), такой талантливый, гениальный (да, да!!!), что большое счастье знать, что он живёт рядом с нами, в наше время (да, да!!!) т. д. и т. д. Всё время речь его прерывается восклицаниями Ларисы Ивановны с каким-то уже придыханием от волнения. И, наконец, Пастернак, доведя до высшей ноты, говорит: «Предлагаю выпить за здоровье Михаила Афанасьевича Булгакова!»

– Нет, нет!!! – взвизгивает хозяйка. – Мы должны выпить за здоровье Егора Нилыча Бурденко! (может быть, я путаю имя, отчество).

– Ну, конечно, конечно, мы выпьем потом и за Егора Нилыча, – спокойно говорит Пастернак, – но Егор Нилыч – явление законное, а Булгаков – незаконное!»

Шутку, аналогичную той, которую Пастернак проделал на именинах у Тренёва, Борис Леонидович масштабировал на банкете после пленума правления Союза писателей, который проходил в Минске. О том, что произошло тогда на банкете, знали участники пленума, а так как «шутка» была очень опасная, то она запомнилась участникам пленума. Поэтому о ней знал и Михаил Булгаков, который жил в писательском доме, то есть рядом с некоторыми участниками того пленума.

Знакомая Мандельштама по воронежской ссылке Н.Е. Штемпель рассказала сыну Пастернака Евгению, как шокировали всех присутствующих на банкете слова Бориса Леонидовича, который произнёс тост за Мандельштама. На Михаила Булгакова, у которого были свои счёты с драматургами, критиками и окололитературными партийными функционерами, неожиданный поступок Пастернака на банкете тоже произвёл впечатление, и Михаил Афанасьевич с удивительным мастерством и юмором отразил случай, произошедший на банкете в Минске, на страницах своего романа. Это то самое место в конце «Мастера и Маргариты», когда Коровьев и Бегемот подошли к «Дому Грибоедова».

«– Ба! Да ведь это писательский дом! Знаешь, Бегемот, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот дом, приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов. …Да, – продолжал Коровьев, – удивительных вещей можно ожидать в парниках этого дома, объединившего под своей кровлей несколько тысяч подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии.

… – Кстати, – осведомился Бегемот, просовывая свою круглую голову через дырку в решётке, – что это они делают на веранде?

– Обедают, – объяснил Коровьев, – добавлю к этому, дорогой мой, что здесь очень недурной и недорогой ресторан. А я, между прочим, как и всякий турист перед дальнейшим путешествием, испытываю желание закусить и выпить большую ледяную кружку пива.

– И я тоже, – ответил Бегемот, и оба негодяя зашагали по асфальтовой дорожке под липами прямо к веранде не чуявшего беды ресторана».

Посещение писательского ресторана неразлучной парочкой закончилось, как известно, пожаром, и «Дом Грибоедова», объединявший под своей крышей несколько тысяч подвижников, сгорел вместе с рестораном. Причём пожар возник из-за того, что из примуса ударил столб огня прямо в тент ресторанной веранды.

Примус, который неунывающий кот всё время таскает с собой, можно назвать визитной карточкой романа «Мастер и Маргарита». Стоит только где-нибудь услышать: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус», – и сразу приходит на память починяющий примус Бегемот, который этой фразой озадачивает гэпэушников, проникших в нехорошую квартиру. Фраза кота настолько популярна, что в годы перестройки, когда было принято решение увековечить память Михаила Булгакова, рассматривалось предложение поставить на Патриарших прудах памятник в виде того самого примуса, с которым не расстаётся кот.

Но примус в руках у кота, на самом деле, не простой (впрочем, как и всё в романе Булгакова). Примус в лапах у кота – это стихотворение Мандельштама о «кремлёвском горце», о котором тут же вспомнил каждый участник минского банкета, когда Пастернак предложил выпить за ссыльного поэта.

Но почему именно примусом зашифровал Булгаков написанное Мандельштамом стихотворение? В 1925 году в ленинградском издательстве «Время», тиражом 8000 экземпляров вышла небольшая книжка детских стихов поэта О. Мандельштама с рисунками М. Добужинского под названием «Примус». Наберите в интернет-поисковике «примус мандельштама» и вы сможете прочитать не только все стихотворения, вошедшие в этот детский сборник, но и увидите иллюстрации к ним. Первое стихотворение в этом сборнике называется «Примус». Вот это коротенькое стихотворение:

Надеюсь, теперь понятно, почему кот Бегемот примус починяет и, хлебнув керосина из примуса, на удивление стреляющих в него гэпэушников, оказывается цел и невредим?

В более ранней редакции романа, которая носит название «Великий канцлер» и над которой Михаил Булгаков работал до 30 октября 1934 года, ресторан в Доме Грибоедова тоже сгорает после того, как на его веранду зашли выпить пива Коровьев и Бегемот. И хотя они пришли в ресторан с примусом, но сгорит Дом Грибоедова не от огня, вырвавшегося из примуса, а от того, что во время стрельбы, которую учинили гэпэушники, пытавшиеся арестовать кота и Коровьева, «из треснувшей под кофейником спиртовки ручьём бежал спирт, и на нём порхали лёгкие синие огоньки, и дама визжала, прыгая в горящей луже и зонтиком колотила себя по ногам».

В романе Булгакова ресторан сгорит от вспыхнувшего примуса только тогда, когда Михаил Афанасьевич узнает, какой обжигающий тост произнёс Борис Пастернак на банкете после пленума правления Союза писателей. Произойдёт это в тексте полной рукописной редакции романа, работу над которой писатель завершил в конце мая 1938 года.

Из-за таких «шуток», как тост за ссыльного Мандельштама на банкете после пленума Союза писателей, которые может себе позволить только любимчик короля, Михаил Булгаков на страницах своего романа и называет Бориса Пастернака лучшим в мире шутом.

Самое время сказать, кто скрывается за образом директора писательского ресторана. Вот как описывает Михаил Булгаков Арчибальда Арчибальдовича в начальных главах романа:

«И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукоятки пистолетов, а его волосы вороного крыла были повязаны алым шёлком, и плыл в Карибском море под его командой бриг под чёрным гробовым флагом с адамовой головой».

Казалось бы, что может быть общего у директора писательского ресторана с капитаном пиратского брига, который где-то в Карибском море наводил ужас на торговые суда? Но именно это сравнение даёт возможность безошибочно определить имя человека, скрывающегося за образом Арчибальда Арчибальдовича. Это Максим Горький – буревестник революции. В первые́ послереволюционные годы Алексей Максимович помог многим представителям творческой интеллигенции пережить трудные времена, но потом он уехал к себе на Капри и предпочитал оттуда наблюдать за тем, что происходит в России.

«Ах, умён был Арчибальд Арчибальдович. А уж наблюдателен, пожалуй, не менее, чем и сами писатели. Арчибальд Арчибальдович знал и о сеансе в Варьете, и о многих других происшествиях этих дней, слышал, но, в противоположность другим, мимо ушей не пропускал ни слова «клетчатый», ни слова «кот». Арчибальд Арчибальдович сразу догадался, кто его посетители. А догадавшись, натурально, ссориться с ними не стал.

…Шеф отправился вовсе не в кухню наблюдать за филейчиками, а в кладовую ресторана. Он открыл её своим ключом, закрылся в ней, вынул из ларя со льдом осторожно, чтобы не запачкать манжет, два увесистых балыка, запаковал их в газетную бумагу, аккуратно перевязал верёвочкой и отложил в сторону. Затем в соседней комнате проверил, на месте ли его летнее пальто на шёлковой подкладке и шляпа, и лишь после этого последовал в кухню, где повар старательно разделывал обещанные гостям пирата филейчики.

…Заблаговременно вышедший через боковой ход, никуда не убегая и никуда не спеша, как капитан, который обязан покинуть горящий бриг последним, стоял спокойный Арчибальд Арчибальдович в летнем пальто на шёлковой подкладке, с двумя балыковыми брёвнами под мышкой».

Современные историки связывают начало массовых репрессий 30-х годов с убийством в Ленинграде Сергея Мироновича Кирова 1 декабря 1934 года. Но Михаил Булгаков текстом своего романа говорит, что за точку отсчёта надо брать дату написания Мандельштамом стихотворения про Сталина. В эпизоде прощания Мастера с Москвой Михаил Афанасьевич сообщает читателям, что последствия написанного Мандельштамом стихотворения были сравнимы с последствиями урагана, который выкорчёвывает деревья и выбрасывает на берег речные суда. Но вот что интересно: обычные люди, по словам писателя-рассказчика, от этого урагана не пострадали.

«Группа всадников дожидалась мастера молча. Группа всадников смотрела, как чёрная длинная фигура на краю обрыва жестикулирует, то поднимает голову, как бы стараясь перебросить взгляд через весь город, заглянуть за его края, то вешает голову, как бы изучая истоптанную чахлую траву под ногами.

Прервал молчание соскучившийся Бегемот.

– Разрешите мне, мэтр, – заговорил он, – свистнуть перед скачкой на прощание.

– Ты можешь испугать даму, – ответил Воланд, – и, кроме того, не забудь, что все твои сегодняшние безобразия уже закончились.

– Ах, нет, нет, мессир, – отозвалась Маргарита, сидящая в седле, как амазонка, подбоченившись и свесив до земли острый шлейф, – разрешите ему, пусть свистнет.

…Воланд кивнул Бегемоту, тот очень оживился, соскочил с седла наземь, вложил пальцы в рот, надул щёки и свистнул. У Маргариты зазвенело в ушах. Конь её вздыбился на дыбы, в роще посыпались сухие сучья с деревьев, взлетела целая стая ворон и воробьёв, столб пыли понесло к реке, и видно было, как в речном трамвае, проходившем мимо пристани, снесло у пассажиров несколько кепок в воду.

… – Свистануло, не спорю, – снисходительно заметил Коровьев, – действительно свистануло, но, если говорить беспристрастно, свистануло ну очень средне!

– Я ведь не регент, – с достоинством и надувшись ответил Бегемот и неожиданно подмигнул Маргарите.

– А дай-кось я попробую по старой памяти, – сказал Коровьев, потёр руки, подул на пальцы.

– Но ты смотри, смотри, – послышался суровый голос Воланда с коня, – без членовредительских штук!

– Мессир, поверьте, – отозвался Коровьев и приложил руку к сердцу, – пошутить, исключительно пошутить…

Тут он вдруг вытянулся вверх, как будто был резиновый, из пальцев правой руки устроил какую-то хитрую фигуру, завился, как винт, и затем, внезапно раскрутившись, свистнул.

Этого свиста Маргарита не услыхала, но она его увидела в то время, как её вместе с горячим конём бросило саженей на десять в сторону. Рядом с ней с корнем вырвало дубовое дерево, и земля покрылась трещинами до самой реки. Огромный пласт берега, вместе с пристанью и рестораном, высадило в реку. Вода в ней вскипела, взметнулась, и на противоположный берег, зелёный и низменный, выплеснуло целый речной трамвай с совершенно невредимыми пассажирами. К ногам храпящего коня Маргариты швырнуло убитую свистом Фагота галку».

Стихотворение Мандельштама было под запретом, и его нельзя было услышать, поэтому свиста Маргарита не услыхала. Зато можно было увидеть, к чему привело его написание.

А ведь Коровьев заверял Воланда, что он намеривается «пошутить, исключительно пошутить»…

Фаина Георгиевна Раневская была хорошо знакома с Анной Андреевной Ахматовой. В годы войны обе были эвакуированы в Ташкент, где в то время жила и Елена Сергеевна Булгакова, которая там же, в Ташкенте, под большим секретом ознакомила Анну Андреевну с романом.

Позднее, в одном из своих писем Маргарите Алигер, Раневская писала:

«В Ташкенте я часто у неё ночевала – лежала на полу (комната была так мала, что для второго ложа не было места) и слушала «Мастера и Маргариту» Булгакова. Анна Андреевна читала мне вслух, повторяя: «Фаина, ведь это гениально, он гений!»

По восклицаниям Анны Андреевы нетрудно догадаться, что имена конкретных людей, которые стоят за образами целого ряда персонажей романа «Мастер и Маргарита», поэтесса разгадала. И неудивительно. Ведь все реальные события, которые Михаилом Афанасьевичем были переработаны в эпизоды «московских глав» романа, происходили либо с участием Анны Ахматовой, либо у неё на глазах.

После того как стало ясно, что за образом Коровьева скрывается Осип Мандельштам, возникает вопрос: почему Михаил Булгаков представил поэта откровенным провокатором, который на первых же страницах романа любезно подсказывает Михаилу Афанасьевичу Берлиозу, как пройти к турникету, хотя знает, что председатель МАССОЛИТА лишится там головы? Чуть позже тот же Коровьев провокационно кладёт в портфель председателя жилтоварищества Никанора Ивановича Босого деньги, после чего тут же звонит в ОГПУ и сообщает, что председатель жилтоварищества прячет валюту. Откуда всё это? Как это связано с Осипом Мандельштамом? Кто скрывается за образами Михаила Берлиоза и Никанора Ивановича Босого, которые в романе стали жертвами Коровьева?

Чтобы разобраться с этим, необходимо с внимание отнестись к биографии Михаила Булгакова, начиная с того момента, как в годы Гражданской войны в белогвардейских газетах появились первые его публикации.

О начале своей писательской деятельности Михаил Афанасьевич в 1924 году рассказывал так:

«Как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнёс рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали».

Исследователи творчества Булгакова полагают, что писатель имел в виду статью «Грядущие перспективы», опубликованную в газете «Грозный» 26 ноября 1919 года и подписанную инициалами «М.Б.». У булгаковедов нет сомнений, что за этими инициалами скрывается Михаил Булгаков, так как в архиве писателя сохранился фрагмент газеты «Грозный» с той статьёй, вклеенной в писательский альбом. Но от посторонних глаз Булгаков спрятал статью, наклеив её текстом к листу. Этот лист является первым в огромном альбоме газетных вырезок со статьями о его произведениях, которые Михаил Афанасьевич собирал многие годы.

Статья в газете «Грозный» – ранее статьи в газетах называли газетными фельетонами – была резко антисоветская. Приведу фрагмент из этой статьи.

«…Расплата началась.

Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю.

И все, все – и они, бестрепетно совершающие свой долг, и те, кто жмётся сейчас по тыловым городам Юга, в горьком заблуждении полагающие, что дело спасения страны обойдётся без них, все ждут страстно освобождения страны.

И её освободят.

Ибо нет страны, которая не имела бы героев, и преступно думать, что Родина умерла.

Но придётся много драться, много пролить крови, потому что, пока за зловещей фигурой Троцкого ещё топчутся с оружием в руках одураченные безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба.

Нужно драться.
…Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены.

И война кончится.

…Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова.

Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег… за всё!

И мы выплатим.

И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнём кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас пустили опять в версальские залы.

Кто увидит эти светлые дни?

Мы?

О нет! Наши дети, может быть, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко «читает», как и отдельные годы.

И мы, представители неудачного поколения, умирая ещё в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:

– Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»

Из отрывка статьи становится ясно, что в ней нашла отражение гражданская позиция Михаила Булгакова, который не принял Советскую власть.

Военврач Михаил Булгаков проходил службу в рядах Белой армии на Северном Кавказе, где в начале 1920 года Первая конная Будённого в сражении под Егорлыкской разбила казачьи части Добровольческой армии, и линия обороны белых стала рассыпаться. Из Владикавказа, где располагался военный госпиталь, в котором служил Михаил Булгаков, войска спешно отступали в сторону Новороссийска для эвакуации в Крым. Но Булгакова среди отступающих частей не было. Будущего писателя свалил возвратный тиф, и заболевшего доктора оставили в городе. Об этом периоде в биографии Булгакова рассказала его первая жена, Татьяна Николаевна Лаппа (Булгакова-Кисельгоф), которая еще осенью 1919 года вслед за мужем уехала из Киева на Северный Кавказ.

Воспоминания Татьяны Николаевны о Михаиле Булгакове в 1981 году записал на магнитофон Леонид Паршин, который специально для этого приезжал к ней в Туапсе. Позднее Паршин опубликовал магнитофонные записи в своей книге «Чертовщина в американском посольстве, или 13 загадок Михаила Булгакова». Правда, Татьяна Николаевна предупредила Паршина, что Михаил Афанасьевич взял с неё слово, что она никому не будет рассказывать о его службе в Добровольческой армии, поэтому она рассказала далеко не всё, и многое о службе Булгакова у белых так и осталось тайной.

«…И вот однажды Михаил попросил меня съездить в Пятигорск… не помню зачем… отвезти что ли что-то. Сижу на вокзале, поездов нет. Сидела, сидела и вернулась.

– Ты чего вернулась?

– Поездов нет.

– Не может быть!

– Сам попробуй.

Ну через несколько дней он сам поехал. Приезжает и говорит: «Посмотри, что там у меня…» Я посмотрела и на спине у него нашла вошь. «Это очень плохо», – говорит он. А через некоторое время у него голова начала болеть, температура поднялась, заболел брюшным тифом. А белые тут уже зашевелились, красных ждали. Я пришла к врачу, у которого Михаил служил, говорю, что он заболел. «Да что вы?! Надо же смываться». Я говорю: «Не знаю как. У него температура высокая, страшная головная боль, он только стонет и всех проклинает. Я не знаю, что делать». Дал он мне адрес ещё одного врача, владикавказского, тоже военного. Они его вместе посмотрели и сказали, что трогать и куда-то везти его нельзя. Тут приходят соседи, кабардинцы, приносят черкески: «Вот. Одевайтесь и давайте назад. Сегодня уходим». Я, конечно, никуда уйти не могу – Михаил лежит весь горячий, бредит, ерунду какую-то несёт…

…Я безумно уставала. Как не знаю что. Все же надо было делать – воду всё время меняла, голову заматывала… лекарства врачи оставили, надо было давать… И вот дня через два я выхожу – тут уж не до продуктов, в аптеку надо было – город меня поразил: пусто, никого. По улицам солома летает, обрывки какие-то, тряпки валяются, доски от ящиков… Как будто большой пустой дом, который бросили. Белые смылись тихо, никому ничего не сказали. По Военно-Грузинской дороге. …И вот Михаил лежал. Один раз у него глаза закатились, я думала – умер. Но потом прошёл кризис, и он медленно-медленно стал выздоравливать. Это когда уже красные стали».

Бывшему белому офицеру, оказавшемуся на территории советской власти, необходимо было чем-то зарабатывать на жизнь. Помог писатель Юрий Слёзкин, который взял Булгакова к себе в подотдел искусств местного ревкома заведовать литературной секцией («ЛИТО»). Со Слёзкиным будущий писатель мог познакомиться ещё при белых. Во всяком случае, Слёзкин о Булгакове должен был знать, так как Михаил Афанасьевич незадолго до ухода деникинских частей стал сотрудничать с газетой «Кавказ», в редакционной коллегии которой был Слёзкин.

Юрий Львович Слёзкин – писатель, дворянин. Он был на шесть лет старше Булгакова, но сумел сделать себе литературное имя ещё до революции, и его роман «Ольга Орг» был переведён на многие европейские языки. Слёзкин ещё в 1915 году вместе с Георгием Ивановым создал литературный кружок «Медный всадник», в заседаниях которого принимали участие Осип Мандельштам, Анна Ахматова, Николай Гумилёв, Михаил Кузьмин, Александр Грин, Аркадий Аверченко, Лариса Рейснер. Михаил Афанасьевич мог многое узнать из рассказов Слёзкина о литературной жизни, которая уже стала притягивать будущего писателя. Там же, во Владикавказе, Булгаков принял решение бросить врачебную практику и всерьёз заняться литературой.

Через Владикавказ проходит дорога в Грузию. После распада Российской империи Грузия обрела независимость и в то время управлялась меньшевистским правительством. Поэтому те литераторы, которые либо выезжали в Грузию, либо возвращались в Россию, проезжая через Владикавказ, заходили в местное ЛИТО, чтобы узнать об обстановке в городе и на границе. В автобиографической повести «Записки на манжетах», написанной в 1922 году, Булгаков упоминает нескольких поэтов, с которыми встретился во Владикавказе за время работы в ЛИТО.

«Вчера ехал Рюрик Ивнев. Из Тифлиса в Москву.

– В Москве лучше.

Доездился до того, что однажды лёг у канавы:

– Не встану! Должно же произойти что-нибудь!

Произошло: случайный знакомый подошёл к канаве, повёл и обедом накормил.

Другой поэт. Из Москвы в Тифлис.

В Тифлисе лучше.

Третий – Осип Мандельштам. Вошёл в пасмурный день и голову держал высоко, как принц. Убил лаконичностью:

– Из Крыма. Скверно. Рукописи у вас покупают?

– …но денег не пла… – начал было я и не успел окончить, как он уехал. Неизвестно куда…»

Так Михаил Булгаков впервые увидел Осипа Мандельштама. Запомнил или не запомнил тогда Осип Эмильевич сидящего за столом совслужащего, неизвестно. Второй раз будущий писатель и уже известный поэт встретятся в Батуме, где между ними произойдёт разговор, существенно повлиявший на судьбу Михаила Булгакова.

Бывшему белому офицеру, который печатался в белогвардейских газетах, было неуютно во Владикавказе, а временами даже страшно. В беседе с Леонидом Паршиным Татьяна Лаппа вспоминала:

«Он уже выздоровел, но ещё очень слабый был. Начал вставать понемногу. А во Владикавказе уже красные были. Так вот мы у них и остались. Он меня потом столько раз пилил за то, что я не увезла его к белым: «Ну как ты не могла меня увезть!» Я говорю: «Интересно, как я могла тебя увезть, когда у тебя температура сорок, и ты почти без сознания, бредишь, и я повезу тебя на арбе, чтобы похоронить по дороге?» И вот уже решили выйти погулять. Он так с трудом… на мою руку опирается и на палочку. Идём, и я слышу: «Вон, белый идёт. В газете ихней писал». Я говорю: «Идём скорей отсюда». И вот пришли, и какой-то страх на нас напал, что должны прийти и арестовать. Кое-кого уже арестовали. Но как-то нас это миновало, и не вызывали даже некуда».

Слёзкина летом 1920 года из ЛИТО уволили, а Булгакова – нет. Михаил Афанасьевич был переведён на должность заведующего театральной секцией, где начал писать для местного театра революционные пьесы и выступать с лекциями перед зрителями до начала спектаклей.

Карьера Булгакова во Владикавказе пошла в гору, и пиком его карьеры было назначение Михаила Булгакова деканом театрального факультета Горского Народного Художественного института. В одном из номеров владикавказской газеты «Коммунист» за 1921 год было размещено следующее объявление:

«15 мая, в 12 часов, в помещении бывшего Николаевского училища состоится торжественное заседание по случаю открытия Горского Народного Художественного института.

В порядке дня речи представителей института: ректора тов. Глоба, профессора Гюнтера, декана театрального факультета Булгакова. От подотдела искусств выступит тов. Черномордник и представитель ВЦИК тов. КИРОВ С.М.».

День 15 мая 1921 года для Булгакова обещал быть удачным. Кроме того, что в этот день он выступал с одной трибуны с Сергеем Мироновичем Кировым на открытии института, в местном Первом советском театре была премьера его пьесы «Сыновья муллы», и, плюс к этому, 15 мая был для Булгакова юбилейным днём – ему в тот день исполнялось 30 лет. Поэтому после премьеры спектакля молодой драматург на свои деньги устроил банкет, который ему обошёлся в семь тысяч рублей. Но праздник был всё-таки испорчен, так как во Владикавказе раскрыли заговор бывших белых офицеров, и город с 14 мая 1921 года был объявлен на военном положении. Начались аресты.

Татьяна Николаевна Лаппа рассказала Леониду Паршину:

«Оставаться во Владикавказе было нельзя. Владикавказ же маленький городишко, там каждый каждого знает. Про Булгакова говорили: «Вон, белый идёт!» Я раз около театра стою, денщик наш бывший подходит:

– Здравствуйте, барыня!

– Ты что, с ума сошёл? Какая я тебе барыня?

– А кто ж вы теперь будете? Муж-то ваш доктор?

– Доктор.

– Не помер тогда?

– Жив. Вот в театре для вас выступает. А вы в цирк норовите идти. Не называй меня барыней больше.

– Как же вас называть теперь?

– Татьяна Николаевна.

В общем, если б мы тогда остались, нас бы уже не было. Ни меня, ни его. Нас бы расстреляли. Там же целое белогвардейское гнездо было: сын генерала Гаврилова, Дмитрий, предлагал в их подполье работать, но я отказалась. Потом захотел завербовать медсестру из детского дома, который в их особняке был, а она его выдала. Тут и начальника милиции арестовали, где я раньше работала. Он тоже контрреволюционером оказался. Ну, и надо было смываться».

Ещё раньше, в феврале 1921 года Михаил Афанасьевич в письме двоюродному брату Константину Булгакову задавал себе вопросы и сам на них отвечал:

«Как одет, что ем… не стоит писать…

Что дальше?

Уеду из Владикавказа весной или летом.

Куда?

Маловероятно, но возможно, что летом буду проездом в Москве.

Стремлюсь далеко…»

Но, чтобы уехать, тем более далеко, нужны деньги. Чтобы заработать необходимые для отъезда деньги, Булгаков напишет злободневную для советской власти пьесу из жизни горских народов под названием «Сыновья муллы». (Замечу, что эта пьеса с успехом шла на сценах северокавказских театров вплоть до середины тридцатых годов.)

Своё отношение к написанной им пьесе Михаил Афанасьевич изложил в автобиографической повести «Записки на манжетах».

«Сто тысяч… У меня сто тысяч!..

Я их заработал!

Помощник присяжного поверенного из туземцев научил меня. Он пришёл ко мне, когда я молча сидел, положив голову на руки, и сказал:

– У меня тоже нет денег. Выход один – пьесу нужно писать. Из туземной жизни. Революционную. Продадим её…

Я тупо посмотрел на него и ответил:

– Я не могу ничего написать из туземной жизни, ни революционного, ни контрреволюционного. Я не знаю их быта. И вообще, я ничего не могу писать. Я устал, и, мне кажется, у меня нет способности к литературе.

Он ответил:

– Вы говорите пустяки. Это от голода. Будьте мужчиной. Быт – чепуха! Я насквозь знаю быт. Будем вместе писать. Деньги пополам.

С того вечера мы стали писать. У него была круглая жаркая печка. Его жена развешивала бельё на верёвке в комнате, а затем давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. Он тоже. И жена подсаживалась и давала советы. Тут же я убедился, что они оба гораздо более меня способны к литературе. Но я не испытывал зависти, потому что твёрдо решил про себя, что эта пьеса будет последним, что я напишу…

И мы писали.

Он нежился у печки и говорил:

– Люблю творить!

Я скрежетал пером…

Через семь дней трёхактная пьеса была готова. Когда я прочитал её у себя, в нетопленой комнате, ночью, я, не стыжусь признаться, заплакал! В смысле бездарности – это было нечто совершенное, потрясающее! Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества. Не верил глазам! На что же я надеюсь, безумный, если я так пишу?! С зелёных сырых стен и из чёрных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя – никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!..

В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Её немедленно купили за 200 тысяч. И через две недели она шла.
…За кулисами пожимали руки.

– Пирикрасная пыеса!

И приглашали в аул…
…Бежать! Бежать! На 100 тысяч можно выехать отсюда. Вперёд. К морю. Через море и море, и Францию – сушу – в Париж!»

В апреле 1921 года, то есть за месяц до премьеры «Сыновей муллы», Булгаков писал своей сестре Надежде Афанасьевне Земсковой (Булгаковой) в Москву:

«На случай, если я уеду далеко и надолго, прошу тебя о следующем: в Киеве у меня остались кой-какие рукописи – «Первый цвет», «Зелёный змий», а в особенности важный для меня черновик «Недуг». Я просил маму в письме сохранить их. Я полагаю, что ты осядешь в Москве прочно. Выпиши из Киева эти рукописи, сосредоточь в своих руках и вместе с «Сам.» и «Турб.» в печку.

Убедительно прошу об этом».

Во второй половине мая 1921 года он вновь пишет сестре Надежде в Москву:

«Дорогая Надя, сегодня я уезжаю в Тифлис – Батум. Тася пока остаётся во Владикавказе.

Выезжаю спешно, пишу коротко.

…В случае отсутствия известий от меня больше полугода, начиная с момента получения тобой этого письма, брось рукописи мои в печку.
…В случае появления в Москве Таси, не откажи в родственном приёме и советах на первое время по устройству её дел…»

Даты на этом письме нет. По-видимому, оно было написано в спешке 26 мая, так как именно в этот день Михаил Булгаков через Баку уехал в Тифлис, оставив во Владикавказе жену. Татьяна Николаевна присоединится к мужу уж в Тифлисе, когда получит сообщение, в какой гостинице он остановился.

Прожив какое-то время в Тифлисе, Булгаковы в начале августа добираются до Батума. В планы Михаила Афанасьевича входило уехать из России вместе с женой, но, по свидетельству тех, кто его знал, деньги у Булгакова никогда не задерживались, поэтому приехали в Батум они уже без денег. Продав кое-что из личных вещей, Михаил Афанасьевич сажает Татьяну Николаевну на пароход до Одессы, и уже 24 августа Татьяна Николаевна добирается до Киева, а потом и до Москвы. Сам Михаил Афанасьевич остаётся в Батуме, надеясь, что он сможет хоть в угольном трюме, но добраться до Европы.

И вот тут – в Батуме – Михаил Булгаков встретил Осипа Мандельштама, которого до этого только мельком видел в ЛИТО во Владикавказе.

Но, прежде чем говорить о тех последствиях для Михаила Афанасьевича, которое имела эта случайная встреча в Батуме, следует остановиться на некоторых эпизодах из жизни Мандельштама в годы Гражданской войны в занятом белогвардейцами Крыму. Эти эпизоды помогут нам понять, почему одежду рыцаря, в которого в конце романа превращается Коровьев – Фагот, автор «Мастера и Маргариты» выкрасил не в красный, не в белый, а в тёмно-фиолетовый цвет.

Исследователь творческого пути поэта Осипа Мандельштама Павел Нерлер в книге «Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений», посвящённой многочисленным арестам Осипа Эмильевича, приводит интересные подробности из жизни поэта в годы Гражданской войны. Для целей наших исследований воспользуюсь фактами и цитатами из воспоминаний людей, приведёнными в книге Павла Нерлера.

Осип Мандельштам после революции работал в Отделе реформ высшей школы Народного комиссариата просвещения. (Видимо, поэтому он, позднее, подверг цензуре роман о Тиле Уленшпигеле.) В 1919 году Осип Эмильевич был откомандирован из Москвы в Киев для работы в театральном отделе Киевского губнаробраза, и, как пишет Нерлер, Мандельштам в качестве наркомпросовского эмиссара появился в Киев в середине апреля 1919 года.

Павел Нерлер почему-то называет Мандельштама наркомпросовским эмиссаром, хотя эмиссары в те годы если и были, то у белых, а не у красных. Нарождающийся советский театр – так же, как и советские газеты – был средством агитации, поэтому, придерживаясь исторической правды, Осипа Эмильевича правильней было бы назвать не эмиссаром, а присланным из центра наркомпросовским комиссаром. При этом сам Нерлер в одной из сносок даёт следующее пояснение относительно аналогичной командировки поэта Георгия Аркадьевича Шенгели, который был направлен в Севастополь:

«Весной 1919 г. Шенгели командировали из Харькова «комиссаром искусств» в Севастополь».

То есть Шенгели у Нерлера – комиссар, а Мандельштам – почему-то эмиссар.

В Киев Осип Эмильевич поехал не один, а вместе с младшим братом Александром и ещё одним поэтом – Рюриком Ивневым. Эта командировка имела для Мандельштама судьбоносное значение. Именно тогда в Киеве, после первомайских торжеств, читая свои стихи в одном из литературных кафе, Осип Эмильевич познакомился с юной художницей Надей Хазиной, которая позднее стала его женой. Сразу же после знакомства девятнадцатилетняя художница смело поднялась в гостиничный номер поэта, и уже на следующее утро на подворье Михайловского монастыря поэт и молодая художница купили два дешёвеньких кольца. Надя повесила своё на цепочку, Осип спрятал своё кольцо в карман.

После этого, как пишет Павел Нерлер, Осип Эмильевич провёл в Киеве еще около трёх недель и не позднее 21 мая вместе с братом и Ивневым выезжает в столичный Харьков, где хлопочет о командировке в Крым, то есть туда, куда уже уехал с комиссарским мандатом Георгий Шенгели.

Стремление Мандельштама на пике Гражданской войны попасть в Крым выглядит очень странным. Советская власть в Крыму в то время шаталась, и с апреля 1919 года власть на полуострове уже переходила к белым, которые овладевали крымскими городами. Так как в Крым по командировке попасть не удалось, то Мандельштам уже без Ивнева, а только с братом Александром возвращается в Киев, где они останавливаются в той же гостинице, что и полтора месяца назад – в «Континентале». После того как их оттуда попросили, оба брата поселились в кабинете Якова Хазина – отца Надежды Яковлевны.

Известно, что белогвардейцы заняли Киев в конце августа 1919 года, и совершенно логично, что до прихода белых эмиссар/комиссар Осип Мандельштам поспешил из Киева уехать. Вот как описывает его отъезд и путешествие до Крыма Павел Нерлер:

«В конце августа братья снова покинули Киев: с артистическим вагоном доехали до Харькова, оттуда – в Ростов и оттуда, наконец, в Крым. На прощанье Н[адежда]. М[андельштам]. подарила О[сипу]. М[андельштаму]. свою фотографию с надписью: «На память о будущей встрече».

Встреча эта, по плану, намечалась ещё в Харькове, куда Н.М. должна была приехать в обществе Эренбургов. Плану, однако, не было суждено осуществиться, так что встреча хотя и состоялась, но с порядочным опозданием – приблизительно в полтора года.

…Не позднее 11 или 17 сентября 1919 года Осип Мандельштам вместе с братом Александром прибыли из Харькова в Крым. Живя попеременно то в Феодосии, то в Коктебеле, они провели здесь около года».

Труднообъяснимое желание Осипа Эмильевича непременно попасть в занятый белыми Крым Павел Нерлер никак не объясняет. Но удивление вызывает то, что засветившийся в Киеве как представитель Москвы Мандельштам, спасаясь от белых, по словам Павла Нерлера, в конце августа едет почему-то из Киева в Харьков, хотя Харьков ещё 25 июня 1919 года был захвачен частями Добровольческой армии. Красные смогли вернуться в Харьков только 12 декабря 1919 года. Поэтому попасть в Крым Осип Мандельштам мог не через Харьков и Ростов (в Ростове к тому же находился Главный штаб Добровольческой армии), а через Одессу. (Почему исследователи жизни и творчества Мандельштама уверяют, что Осип Эмильевич попал в Крым через Харьков – Ростов, а не через Одессу, вам скоро станет ясно.)

После того как в начале апреля 1919 года из Одессы и прилегающих районов изгнали французский экспедиционный корпус, в городе установилась советская власть. Но в конце августа 1919 года после успешной десантной операции Добровольческой армии Одессу захватили белые, и только в начале февраля 1920 года Одесса была окончательно освобождена кавалерийским корпусом Котовского. Поэтому, чтобы осуществить своё непонятное желание непременно попасть в Крым, Осип Мандельштам должен был быть в Одессе до того, как там началась высадка белогвардейского десанта. Этот десант формировался не в Турции и не в Румынии, а в Крыму, и о приготовлениях к десантной операции, конечно, знали в штабах Красной армии. Знали там и о том, что Одессу придётся оставить, так как не было сил её защищать. Ведь в начале июля 1919 года началось наступление деникинских войск на Москву, которое удалось остановить только во второй половине октября под Орлом. Поэтому Осипу Эмильевичу нужно было лишь попасть в конце августа в Одессу до начала десантной операции. После того как в Одессе установилась белогвардейская власть и связи с другими территориями, контролируемыми Добровольческой армией, были налажены, уже ничто не мешало Осипу Эмильевичу и его брату Александру попасть в Феодосию.

Продолжим чтение книги Нерлера, которая содержит интересные сведения о нахождении Мандельштама в Феодосии.

«В Феодосии же и в Коктебеле, как обычно, собралась пёстрая литературная компания, – привычная смесь «местных», как Волошин и Вересаев, и приехавших. Сам Волошин вернулся в Коктебель только 20 июля (он был в Екатеринодаре). В августе ему компанию составили Дмитрий Благой с женой, Майя Кудашева, Евгений Лан и Александр Соболь, а в октябре – Вересаев и О.М. с братом.

Но была в этой старой компании одна новая особенность, гости оседали здесь не на недели, как обычно, а на месяцы и годы. Гражданская война загнала их сюда – кого по убеждению, кого по отсутствию оных, и к их кружку примкнули интеллигенты из военных, наподобие Цыгальского или Новинского».

По приезде в Крым братья Мандельштамы до начала зимы проживали в Феодосии, а потом перебрались в Коктебель, где жили на одной из дач, владельцем которой являлся некто Харламов. Но изучаем мы не жизнь поэта Осипа Мандельштама, а роман «Мастер и Маргарита», и для целей наших исследований важно, что в Крыму Осипа Мандельштама, чей прототип в конце романа превращается в тёмно-фиолетового рыцаря, дважды арестовывали. При каких обстоятельствах происходили эти аресты и как удавалось поэта освободить, известно из воспоминаний Максимилиана Волошина, который ещё до революции организовал в своём доме в Коктебеле что-то вроде пансионата для приезжающих к нему писателей и поэтов.

Первый раз Мандельштама хотел арестовать какой-то есаул, который обратил внимание на неправильно оформленные документы Осипа Эмильевича. Как вспоминал в начале 1930-х годов Волошин, есаул был пьян и пришёл на дачу, где проживали Осип и Александр Мандельштамы, потому что на них указали местные жители как на евреев. То, что есаул обратился к местным жителям с вопросом, есть ли в Коктебеле евреи, и ему указали на братьев Мандельштамов, видимо, правда. А вот то, что он был пьян, вызывает сомнения, так как последующие действия этого есаула и то, что есаул разрешил Осипу Эмильевичу сходить к Максимилиану Волошину, чтобы тот подтвердил благонадёжность Мандельштама, говорит об обратном.

Мандельштам пошёл к Волошину и привёл Максимилиана Александровича да дачу, где поэт жил со своим братом и где есаул в это время уже проводил обыск. В своих воспоминаниях Волошин приводит интересный эпизод, который произошёл во время обыска:

«А это Евангелие, моя любимая книга – я никогда с ней не расстаюсь», – говорил Мандельштам взволнованным голосом и вдруг вспомнил о моём присутствии и поспешил меня представить есаулу. «А это Волошин – местный дачевладелец. Знаете что? Арестуйте лучше его, чем меня». Это он говорил в полном забвении чувств. На есаула это подействовало, и он сказал: «Хорошо. Я вас арестую, если Мандельштам завтра не явится в Феодосию в 10 часов утра».

Мандельштаму в тот раз удалось избежать встречи с белогвардейской контрразведкой. Его освободили благодаря вмешательству военного инженера полковника Цыгальского, который был близок к волошинскому кругу знакомых и который в воинском звании был старше есаула. Позднее полковнику Цыгальскому Мандельштам посвятил очерк «Бармы закона» из цикла «Феодосия».

Однако следующий повод для ареста был куда серьёзней, чем ошибка в оформлении документов. Согласно воспоминаниям Ильи Эренбурга, опубликованным в книге «Люди, годы, жизнь», в июле 1920 года женщина в феодосийском порту опознала в Осипе Эмильевиче человека, который принимал участие в её допросах в Одесской ЧК. Подробнее поговорим об этом аресте.

Судя по письму, которое Мандельштам 5 декабря 1919 года писал из Крыма Надежде Хазиной и которое в своей книге опубликовал Павел Нерлер, Осип Эмильевич вскоре после написания этого письма собирался выехать в Одессу и звал туда Надежду Яковлевну. Мандельштам даже указал адрес, через который с ним можно будет связаться в Одессе: «Одесский листок», Мочульскому. Вот выдержки из этого письма:

«Дитя моё милое!

Нет почти никакой надежды, что это письмо дойдёт. Завтра едет в Киев через Одессу Колачевский. Молю Бога, чтобы ты услышала, что я скажу: детка моя, я без тебя не могу и не хочу, ты вся моя радость, ты родная моя, ты для меня просто как Божий день. Ты мне сделалась до того родной, что всё время я говорю с тобой, зову тебя, жалуюсь тебе. Обо всём я могу сказать только тебе. Радость моя бедная! Ты для мамы своей «кинечка» и для меня такая же «кинечка». Я радуюсь и Бога благодарю за то, что он дал мне тебя. Мне с тобой ничего не будет страшно, ничего не тяжело…

Твоя детская лапка, перепачканная углём, твой синий халатик – всё мне памятно, ничего не забыл…

Прости мне мою слабость и что я не всегда умел понимать, как я тебя люблю.

Надюша! Если бы ты сейчас объявилась здесь – я бы от радости заплакал. Зверёныш мой, прости меня! Дай лобик твой поцеловать – выпуклый детский лобик! Дочка моя, сестра моя, я улыбаюсь твоей улыбкой и голос вой слышу в тишине.

Вчера я мысленно, непроизвольно сказал «за тебя»: «Я должна (вместо «я должен») его найти», то есть ты через меня сказала…

Мы с тобой как дети – не ищем важных слов, а говорим, что придётся.

Надюша, мы будем вместе, чего бы это ни стоило, я найду тебя и для тебя буду жить, потому что ты даёшь мне жизнь, сама того не зная – голубка моя – «бессмертной нежностью своей»…

Наденька! Я письма получил четыре сразу, в один день, только нынче… Телеграфировал много раз: звал.

Теперь отсюда один путь открыт: Одесса; всё ближе к Киеву. Выезжаю на днях. Адрес: Одесский Листок, Мичульскому. Из Одессы, может, проберусь: как-нибудь, как-нибудь дотянусь…

Не могу себе простить, что уехал без тебя. До свидания, друг! Да хранит тебя Бог! Детка моя! До свидания!

Твой О.М.: «уродец».

Колачевский едет обратно. Умоляю его взять тебя до Одессы. Пользуйся случаем!!»

В этом полным любви письме есть одна странность: Осип Эмильевич, который с такой страстью просит свою Надю приехать в Одессу, почему-то не уверен, что он из Одессы сможет добраться до Киева, который так же, как и Одесса, был в то время в руках белых. Видно, была какая-то очень веская причина, из-за которой Мандельштам должен был вернуться в Крым, куда, напомню, он собирался поехать по такому же комиссарскому мандату, как у поэта Георгия Шенгели, который чуть раньше был направлен комиссаром искусств в Севастополь.

При таких чувствах к Надежде Яковлевне, как изложенные Мандельштамом в его письме, поэт давно должен был бросить и белогвардейский Крым, и Феодосию, и Коктебель и вернуться к своей Надюше в занятый Добровольческой армией Киев. Но, вместо того чтобы самому ехать, Осип Эмильевич умоляет воспользоваться случаем и приехать в Одессу, куда он сам собирается выехать на днях.

Думаю, потому Мандельштам в начале зимы переехал из Феодосии на дачу Харламова в Коктебель, чтобы, пока он будет в Одессе, феодосийские знакомые Осипа Эмильевича не задавались вопросом, куда пропал поэт, полагая, что он вместе с братом-затворником сидит на харламовской даче.

Павел Нерлер в своей книге пишет, что среди феодосийских знакомых Осипа Мандельштама был начальник порта капитан второго ранга Александр Александрович Новинский и что Осип Эмильевич даже посвятил ему очерк «Начальник порта» из цикла «Феодосия». Но после прочтения очерка, в котором в деталях прописан распорядок дня и добродушный характер этого загруженного работой человека, невольно возникает мысль, что Мандельштам не просто был знакомым с капитаном второго ранга Новинским, а смог войти к нему в доверие. Александр Александрович Новинский даже разрешал Мандельштаму ночевать в своём кабинете. О том, почему в некоторые ночи поэт не ночевал там, где ночевал его брат Александр, а «метался в поисках ночлега», Осип Эмильевич в своём очерке не пишет.

«Тогда, в лихорадке, знакомой каждому бродяге, я метался в поисках ночлега. И Александр Александрович открывал мне, в качестве ночного убежища, управление порта.

Я думаю, никогда не было более странной ночной гостиницы. На электрический звонок открывает заспанный, тайно-враждебный парусиновый служитель. Сахарно-белые сильные лампочки, вспыхнув, освещали огромные карты Крыма, таблицы морских глубин и течений, диаграммы и хронометрические часы. Бережно снимал я бронзовую чернильницу с крытого зелёным сукном стола морских заседаний. Здесь было тепло и чисто, как в хирургической палате. Все английские и итальянские пароходы, когда-либо будившие Александра Александровича, зарегистрированные в толстых журналах, библиями стояли на полках».

Ещё во время оккупации французскими войсками Одессы в городе была создана мощная большевистская подпольная сеть. Именно из-за подпольщиков, которые вели успешную пропаганду в войсках интервентов, французы вынуждены были уйти из города. По-видимому, туда же – в Одессу – передавались сведения о переброске войск и об отгрузке вооружений для Добровольческой армии через порты крымских приморских городов.

Весной 1919 года обстановка на Юге России для большевиков существенно осложнилась. 11 марта вспыхнуло Вёшенское восстание казаков, охватившее весь Дон, а в начале мая в частях 6-й Украинской Советской дивизии начался мятеж, получивший название Григорьевского восстания, который распространился на значительную часть Херсонской губернии. Оба этих восстания придали силы Добровольческой армии.

В это неспокойное для большевиков время не только Мандельштам и Шенгели спешили весной 1919 года попасть в Крым. Ещё один представитель творческой интеллигенции, Всеволод Эмильевич Мейерхольд, весной 1919 года тоже оказался в Крыму. Но поехал он туда не по мандату, который Шенгели получил, а Мандельштам собирался получить в Харькове, а по рекомендации врачей, которые обнаружили у него туберкулёз плечевого сустава и посоветовали ехать на лечение в Ялту. Когда власть в Крыму окончательно перешла в руки белых, Мейерхольд уехал из Ялты и некоторое время отсиживался в Керчи, после чего перебрался в Новороссийск, где в это время жила его семья.

Но Всеволод Мейерхольд и до революции был широко известной личностью. Он был среди тех тринадцати актёров, которые вошли в труппу только созданного Художественного театра, однако вскоре Всеволод Эмильевич решил посвятить себя режиссуре и ушёл из МХАТа. Пред падением самодержавия Мейерхольд был главным режиссёром Императорских театров, а после прихода к власти большевиков оказался среди тех пяти представителей творческой интеллигенции, которые первыми откликнулись на призыв Луначарского сотрудничать с новой властью.

Новороссийский краеведческий музей опубликовал следующую информацию, связанную с пребыванием Мейерхольда в Новороссийске:

«Он проходил курс лечения в Ялте. Во второй половине июня город захватили деникинцы. Контрразведка «белых» сразу увидела в Мейерхольде шпиона «красного» правительства. В санаторий пришёл офицер, который требовал его выдачи.

Медицинский персонал заверил агента контрразведки, что режиссёр сильно болен и у него не было сил и времени за кем-либо шпионить. Офицер остановился на запрете выезжать Мейерхольду из Ялты. Тем не менее режиссёр перебрался в Новороссийск, так как там находилась его семья.

В Новороссийске Мейерхольд встретил литературного знакомого Александра Бобрищева-Пушкина. В 1914 году его патетико-патриотическую пьесу «Торжество держав» режиссёр ставил в Мариинском (Императорском. – А.Р. ) театре. Пушкин не знал, что Мейерхольд является большевиком, а потому в местной газете попиарил своего приятеля.

Но кто-то знал про нашего героя больше, потому что вскоре вышла другая статья, в которой говорилось: «…по нашим улицам свободно разгуливает большевистский эмиссар, небезызвестный режиссёр Всеволод Мейёрхольд».

Всеволод Мейерхольд оказался в новороссийской тюрьме, о чём 13 декабря и было сообщено в штаб Деникину. Тот поставил резолюцию «Судить». Режиссёру «светило» от штрафа до расстрела. Благо об этом узнал Михаил Гнесин, поклонником которого был один «белый» генерал. Дело Мейерхольда удалось затянуть вплоть до того времени, когда деникинцы стали торопиться в Крым».

После освобождения Всеволод Эмильевич почему-то не стал продолжать лечение туберкулёза плечевого сустава и вскоре вернулся в Москву, где появлялся на репетициях спектаклей своего театра, с ног до головы одетый в «чекистскую кожу» и с маузером на боку, всем своим видом показывая преданность делу революции.

Вернёмся к Осипу Мандельштаму.

Постановление о заключении Осипа Эмильевича в феодосийскую тюрьму было подписано 22 июля 1920 года, когда все уже понимали, что вооружённая борьба белыми проиграна, и поэтому следствием по делу Осипа Мандельштама никто не занимался. Одессу к тому времени белые уже потеряли, и не было возможности найти подтверждение словам той женщины о Мандельштаме. Осип Эмильевич просто сидел в тюрьме без каких-либо допросов и разбирательств.

Но друзья арестованного поэта и в этот раз поспешили на помощь. Из Севастополя пришла телеграмма в Феодосийскую контрразведку от Аркадия Аверченко с просьбой вмешаться в судьбу Осипа Мандельштама. По инициативе тех, кто жил в самой Феодосии и в Коктебеле, было написано письмо, которое должна была передать начальнику Феодосийского Наблюдательного пункта полковнику Астафьеву княгиня Майя Кудашева – поэтесса и вдова погибшего в бою капитана Белой армии. Само письмо было написано М.А. Волошиным, а передавать его вместе с княгиней пошли В.В. Вересаев и всё тот же военный инженер полковник А.В. Цыгальский, большой почитатель поэзии и поэтов, которые приезжали к Волошину в Коктебель.

Но Максимилиан Александрович Волошин не сразу согласился написать письмо в контрразведку в защиту Мандельштама, а только тогда, когда к нему с этой просьбой обратился Илья Эренбург. До этого Волошин больше недели отказывался что-либо написать, хотя Мандельштаму грозил самый суровый приговор. Мотивировал свой отказ Волошин тем, что у него болит рука и что он никого из влиятельных лиц в Добровольческой армии не знает.

Но причина, видимо, была в другом. Волошин знал, что Мандельштам не мог приехать из Киева в Крым через Харьков и Ростов, а мог приехать через Одессу, и, вспоминая, что его заступничество и поручительство при первом аресте Мандельштама могло для него закончиться тюрьмой, долго сторонился от участия в освобождении арестованного поэта и согласился только после разговора с Эренбургом. Согласился, на мой взгляд, потому что во время их беседы была найден верный тон обращения к руководителю местной контрразведки.

«Милостивый государь! До слуха моего дошло, что на днях арестован подведомственными Вам чинами поэт Иосиф Мандельштам. Так как Вы, по должности, Вами занимаемой, не обязаны знать русской поэзии и вовсе не слышали имени поэта Мандельштама и его заслуг в области русской лирики, то считаем своим долгом предупредить Вас, что он занимает в русской поэзии очень крупное и славное место. Кроме того, он человек крайне панический и в случае, если под влиянием перепуга, способен на всякие безумства. И, в конце концов, если что-то с ним случится, Вы перед русской читающей публикой будете ответственны за его судьбу. Сколько верны дошедшие до меня слухи – я не знаю. Мне говорили, что Мандельштам обвиняется в службе у большевиков. В этом отношении я могу Вас успокоить вполне. Мандельштам ни к какой службе вообще не способен, а также и к политическим убеждениям, этим он никогда в жизни не страдал».

Обратите внимание, Максимилиан Волошин разъясняет полковнику Астафьеву, какое значение имеет поэзия Мандельштама для русской литературы, и при этом предупреждает полковника об ответственности, если с подверженным панике Осипом Эмильевичем что-то случится. Но сам-то Волощин долго уклонялся от оказания хоть какой-то помощи арестованному поэту.

Как пишет Павел Нерлер, прочитав обращённое к нему письмо, полковник Астафьев с удивлением воскликнул: «А кто же такой Волошин? Почему же он мне так пишет?» Столь высокомерно-поучающий тон письма был выбран Волошиным, конечно, специально. Ведь если бы кто-то в контрразведке выяснил, что Осип Эмильевич приехал в Крым из Одессы и поэтому вполне мог участвовать в допросе опознавшей его женщины, хотя бы для того, чтобы выяснить обстановку в Феодосии, то Максимилиан Александрович выглядел бы в глазах полковника Астафьева неким самоуверенным чудаком, который мало что понимает в происходящих событиях, но ставит себя выше любого, к кому он сочтёт нужным обратиться.

По воспоминаниям тех, кто был на приёме у полковника Астафьева, не письмо Волошина, а княжеский титул Майи Кудашевой и то, что княгиня была вдовой погибшего белого офицера, сыграло основную роль в освобождении Осипа Мандельштама. Полковник Астафьев, видимо, был далёк от поэзии, поэтому не знал, что княгиня-поэтесса Майя Кудашева при рождении носила фамилию Кювилье, так как была дочерью гувернантки Мекки Кювилье, швейцарки по происхождению. Кто был отцом Майи, неизвестно. Майя Кювилье стала княгиней Кудашевой, после того как в 1915 году на квартире Эфронов познакомилась с учеником военного училища князем Сергеем Александровичем Кудашевым и вскоре вышла за него замуж. Но ещё до знакомства с молодым князем Майя Кювилье вращалась в кругах поэтической богемы и не раз бывала у Волошина в Коктебеле.

При эвакуации белых из Крыма княгиня Кудашева не уплыла пароходом в Стамбул, а с 1921 по 1931 год работала личным секретарём президента Государственной Академии Художественных Наук Петра Когана. Потом она уехала в Париж и в 1934 году стала женой французского писателя-коммуниста Ромена Роллана, с которым познакомилась по переписке, работая ещё в ГАХН у Когана.

Историю с арестом и освобождением Осипа Мандельштама Михаилу Булгакову непременно должен был рассказать Максимилиан Волошин, когда Михаил Афанасьевич по приглашению хозяина летом 1925 года приезжал к нему в Коктебель. Ведь Максимилиан Александрович послал своё приглашение Булгакову отдохнуть у него в писательском пансионате после того, как ознакомился с романом «Белая гвардия» и высоко оценил это произведение, назвав роман лучшим произведением о Гражданской войне. Позднее через одну из посетительниц своего пансионата Волошин пришлёт в подарок Михаилу Булгакову свои акварели. На одной из них бисерным почерком Волошина будет написано:

«Первому, кто запечатлел душу русской усобицы».

В романе «Белая гвардия» Булгаков рассказывает об одном из эпизодов Гражданской войны, очевидцем которого он был, когда после революции вернулся из Вязьмы в родной Киев. Поэтому приехавшему в Коктебель начинающему писателю гостеприимный хозяин не мог не рассказать об арестах Мандельштама, чему сам Волошин был не только свидетелем, но и поучаствовал в освобождении Осипа Эмильевича. И этот рассказ заставил Михаила Булгакова поволноваться. Но не за Мандельштама, а за себя. О причинах этих волнений речь пойдёт уже в следующей главе.

После ареста Мандельштама в мае 1934-го все, кто продолжал собираться в его квартире, ожидали, что поэта отправят на строительство канала. Но приговор был намного мягче: Осипа Эмильевича отправили в ссылку в Чердынь. Причём Надежде Яковлевне сразу сообщили, что она может сопровождать мужа. По свидетельству Эммы Герштейн, все были удивлены столь мягким приговором. Но столь мягкий приговор был обусловлен не литературными заслугами Осипа Мандельштама, а, видимо, тем, что учли его былое сотрудничество с органами ВЧК в годы Гражданской войны.

Теперь мы можем дать объяснение, почему на последних страницах романа «Мастер и Маргарита» Коровьев – Фагот превращается не в белого, не в красного, а в тёмно-фиолетового рыцаря.

В более ранней редакции романа, которая носит название «Великий канцлер», одежда рыцаря, в которого превратился Коровьева-Фагота не тёмно-фиолетового, а фиолетового цвета. Но в «Великом канцлере» не только у рыцаря фиолетовые одежды. В этой редакции романа фиолетовыми являются и стражник с алебардой, которого Маргарита видит у входа в кабинет Воланда, и гонец, который передаёт Воланду распоряжение взять с собою Мастера.

Но и охранник у дверей, и передающий распоряжение фельдъегерь – это военнослужащие. Форма военнослужащих различных родов войск отличается цветом петлиц и околышей на фуражках. Например, у пехотинцев петлицы и околыш красные, у танкистов – чёрные, а у лётчиков они голубые. А вот у сотрудников органов ОГПУ – НКВД петлицы синего цвета, а окантовка петлиц малиновая. Однако фиолетовый цвет получается от смешения как раз этих двух цветов – синего и малинового. Сочетание синего цвета петлиц с малиновым цветом их окантовки воспринимается глазом как фиолетовый цвет. Именно поэтому в «Великом канцлере» одежда и охранника у дверей кабинета Воланда, и курьера спецсвязи, передающего распоряжение относительно Мастера, выкрашена Михаилом Булгаковым в фиолетовый цвет: они оба – сотрудники органов ОГПУ – НКВД.

А это значит, что фиолетовым цветом одежды рыцаря Булгаков зашифровал в тексте «Великого канцлера» тот факт, что Осип Мандельштам сотрудничал с органами ВЧК – ОГПУ.

В «Мастере и Маргарите» цвет одежды рыцаря немного меняется, и из фиолетового он становится тёмно-фиолетовым. Этому есть простое объяснение: изменения в цвете происходят со временем, так как все первоначальные цвета меняются, они становятся блёклыми.

Окончательную редакцию романа Булгаков диктовал машинистке летом 1938 года, то есть через семнадцать лет после тех крымских событий, о которых ему рассказал Максимилиан Волошин. Осип Эмильевич за это время успел не только побывать в ссылке за распространение стихотворения про Сталина, но и вернулся из Воронежа в Москву. Поэтому на момент написания окончательной редакции ни о какой связи Мандельштама с НКВД говорить не приходится. Если Мандельштам после Гражданской войны и продолжал сотрудничать с ОГПУ, то это сотрудничество должно было прекратиться в день его ареста.

В 1962 году Надежда Яковлевна Мандельштам писала третьей жене писателя, Елене Сергеевне Булгаковой:

«Знаете ли вы о первой встрече О.М. и Михаила Афанасьевича? Это было в Батуме в 21 году. Вы себе представляете, в каком виде мы были все трое. К нам несколько раз на улице подходил молодой человек и спрашивал О.М., стоит ли писать роман, чтобы послать его в Москву на конкурс. О.М., к тому времени уже знавший литературную жизнь, говорил, что на конкурс посылать ничего не стоит, а надо ехать в Москву и связываться с редакциями. Они иногда подолгу разговаривали именно на эту «практическую» тему. О.М. говорил мне, что у этого незнакомого юноши, интересующегося конкурсом, вид, внушающий доверие («В нём что-то есть – он, наверное, что-нибудь сделает»), и что у него, вероятно, накопился такой материал, что он уже не в состоянии не стать писателем».

Чтобы Мандельштам подолгу разговаривал с неизвестным молодым человеком на окололитературные темы и после этих бесед сказал Надежде Яковлевне, что «в нём что-то есть – он, наверное, что-нибудь сделает», недостаточно одного красноречия неизвестного молодого человека. Необходимо, чтобы Осип Эмильевич ознакомился хоть с чем-то из написанного этим молодым человеком.

Революционные пьесы – такие, как «Сыновья муллы» – Михаил Булгаков если и взял с собой из Владикавказа, то только для того, чтобы иметь при себе хоть что-то, что оправдывало бы его отъезд. Судя по тому, что Михаил Афанасьевич пишет в своей автобиографической повести «Записки на манжетах», когда он из Владикавказа пустился в бега, его задержали на железнодорожном вокзале, и, отвечая на вопросы о целях поездки, Булгаков говорил, что является автором революционных пьес и едет предлагать их для постановки. Но в Западной Европе революционные пьесы Михаила Булгакова никому не нужны. Это во Владикавказе пьесу «Сыновья муллы» оценили в двести тысяч рублей, в Париже или Берлине она и гроша бы ломаного не стоила. Ведь Булгаков сам пишет, что был потрясён бездарностью написанной им пьесы, и когда дома прочитал готовую пьесу от начала до конца, то заплакал и подумал: «В смысле бездарности – это было нечто совершенное, потрясающее!» Поэтому если эта пьеса в Батуме с ним и была, то он не стал бы её показывать Мандельштаму как пример своих писательских способностей.

Нам известно, что статья Михаила Булгакова «Грядущие перспективы» оказалась вклеенной на первой странице московского альбома писателя. Это говорит, во-первых, о том, что сам Булгаков эту статью ценил, и, во-вторых, что газета со статьёй, подписанной инициалами «М.Б.», была у Михаила Булгакова, когда он в Батуме случайно встретил Осипа Мандельштама и решил с ним переговорить. Статья «Грядущие перспективы» была, по-видимому, единственным литературным произведением, которое автор собирался взять с собой в эмиграцию, так как эта статья, написанная в крайне острых антисоветских тонах, могла бы быть для Михаила Афанасьевича пропуском в литературный мир белоэмигрантской Европы. «Грядущие перспективы» будущий писатель и должен был дать почитать поэту Осипу Мандельштаму как образец своего творчества. Так как Михаил Булгаков считал, что, находясь на территории Грузии, он уже вырвался из Советской России, то он посчитал возможным ознакомить совершенно неизвестного ему человека, с которым случайно встретился в Батуме, со своей статьёй.

Но статья, подписанная инициалами «М.Б.», после прочтения которой Осип Эмильевич, видимо, и сделал вывод: «В нём что-то есть – он, наверное, что-нибудь сделает», – это ещё не всё, что стало известно Мандельштаму о Булгакове. Судя по тому, что в 1926 году при обыске в квартире Булгаков один из сотрудников ОГПУ просматривал бумаги писателя и книги, а другой прокалывал мебель и матрацы спицей, искали не только антисоветскую литературу, но и оружие.

О том, что револьвер у Булгакова был, литературоведу Владимиру Лакшину в середине 1960-х годов рассказала Елена Сергеевна Булгакова. По словам Елены Сергеевны, свой револьвер Булгаков выбросил в пруд Новодевичьего монастыря только в апреле 1930 года, после телефонного разговора со Сталиным. Булгаков – офицер Добровольческой армии и должен был иметь личное оружие, которое осталось у него, когда белые ушли из Владикавказа. Судя по тому, с каким опасением он и его жена Татьяна Лаппа появлялись на улицах города, Булгаков свой револьвер новым властям не сдал. Михаил Афанасьевич старался не привлекать к себе внимания как к бывшему белому офицеру и даже отказался от врачебной практики, которая в глазах жителей Владикавказа связывала бы его с белогвардейским прошлым. Если револьвер, который был у Булгакова во Владикавказе, Елена Сергеевна видела у писателя в Москве, то этот револьвер должен был быть с ним и в Батуме, откуда он собирался бежать за границу.

Встреча с Осипом Мандельштамом в Батуме стала поворотным моментом в судьбе Михаила Булгакова. Какие разговоры шли между начинающим драматургом и уже известным поэтом, мы не знаем, но, судя по тому, с какой доверчивостью отнёсся председатель жилтоварищества Никанор Иванович Босой к словам мнимого переводчика Коровьева, который разъясняет Никанору Ивановичу выгоду от временной прописки иностранного артиста в квартире Михаила Берлиоза, и судя по письму, которое Михаил Булгаков писал уже из Москвы своей матери в Киев, можно сделать вполне обоснованное предположение о причинах, побудивших Булгакова изменить свои планы и остаться в России.

В августе 1921 года Мандельштам приехал в Батум вместе с Надеждой Яковлевной из Москвы, где с 8 по 16 марта 1921 года проходил Х съезд РКП(б), на котором было принято решение перейти от политики «военного коммунизма» к «новой экономической политике» – НЭПу, смыслом которой являлось возвращение к рыночной экономики при обязательном государственном регулировании. Этого оказалось достаточно, чтобы в разрушенной Гражданской войной стране хозяйственная деятельность ожила. Но почувствовать это оживление можно было не сразу, не на следующий день и не на следующую неделю после съезда, а месяца через два-три. Одновременно с введением НЭПа из Европы потянулся ручеёк тех представителей интеллигенции, кто понял, что в России теперь легче реализовать свои творческие способности, чем в Европе.

Этим, видимо, Мандельштам и увлёк Михаила Афанасьевича, который за те четырнадцать месяцев, что он прожил во Владикавказе при советской власти, сумел сделать успешную карьеру от обычного служащего в местном ЛИТО до декана Горского института. Идея сделать себе такую же карьеру в Москве была настолько заманчивая, что Михаил Афанасьевич, оставив свои планы по поводу Европы, ставит перед собой другую цель – добиться литературного признания в Москве. По пути из Батума Булгаков заехал к матери в Киев, и 28 сентября он приезжает в Москву. В последующие годы Михаил Афанасьевич не раз будет жалеть, что во время разговоров с Мандельштамом в Батуме он изменил свои планы и остался в Советской России, но тогда, въезжая в Москву, Булгаков был полон радужных надежд.

Главной проблемой для москвичей в те годы было найти работу, а для большинства приезжих – ещё и обустроиться с жильём. Но Булгаков достаточно быстро решил обе эти проблемы: на первое время он остановился у родственников, а на работу его приняли уже 1 октября 1921 года на должность секретаря Литературного отдела (ЛИТО) Главполитпросвета. Судя по содержанию одной из первых глав романа «Мастер и Маргарита» – глава носит название «Коровьевские штуки», помог Михаилу Булгакову получить место секретаря ЛИТО Осип Мандельштам. В разговоре с Мандельштамом в Батуме Булгаков, конечно, рассказал Осипу Эмильевичу, какую карьеру он сделал во Владикавказе, и поэт, ознакомившись со статьёй «Грядущие перспективы», видимо, сообщил Михаилу Афанасьевичу, к кому в Москве надо обратиться от его имени, чтобы неизвестный молодой человек из провинции в Москве не пропал и чтобы его взяли на должность, имеющую отношение к литературе.

Текст главы «Коровьевские штучки» подсказывает, что Михаил Афанасьевич не сразу согласился изменить свои планы и вместо заграницы ехать в Москву, чтобы в столице повторить свой удачный карьерный рост. Но обещание помочь с устройством на работу стало, видимо, решающим в том выборе, который был сделан Михаилом Булгаковым. Он сразу понял, что, находясь на окололитературной должности, можно легко завязать нужные знакомства и обзавестись связями, которые просто необходимы человеку, желающему заняться профессиональной литературной деятельностью.

Судя по тексту романа, Осип Эмильевич на листке из блокнота написал, к кому следует обратиться, чтобы Булгакову подыскали место, и это стало причиной, что конечной точкой побега Михаила Булгакова из Владикавказа стала не Европа, а Москва. Причём, судя опять же по тексту романа, Михаил Афанасьевич сам попросил Мандельштама помочь ему найти в Москве место через своих знакомых. Давайте заглянем в роман и прочитаем, как Коровьев (Осип Мандельштам) «вешает лапшу на уши» председателю жилтоварищества Никанору Ивановичу Босому (Михаилу Булгакову). Булгаков потому взял для себя в этом эпизоде фамилию Босой, что босой человек – это нищий человек, а у Булгакова в Батуме уже и денег не было. (Третья жена писателя Елена Сергеевна, со слов Михаила Афанасьевича, записала в своём дневнике, что писатель познакомился с Мандельштамом, когда с керосинкой бродил по улицам Батума, надеясь её продать.)

Если Михаила Булгакова соблазнили рассказы Мандельштама о возможности выстроить карьеру даже в большевистской Москве, то Никанора Ивановича Босого самозваный переводчик Коровьев соблазняет тем, что иностранный артист заплатит любые деньги за проживание в квартире Берлиоза. И расчётливый Никанор Иванович, которому необходимы деньги для покупки угля на зиму, после некоторых колебаний соглашается временно прописать в жилтовариществе Воланда.

Рассчитавшись с Никанором Ивановичем за проживание иностранного артиста, Коровьев подкладывает в портфель Босому взятку и по просьбе Никанора Ивановича выписывает две контрамарки на представление, которое пройдёт в Театре Варьете. В тексте зашифрованного романа это может означать, что Мандельштам по просьбе – именно по просьбе – Михаила Булгакова написал ему записку и сообщил, к кому в Москве надо обратиться, чтобы получить окололитературную должность.

Позднее, узнав об обстоятельствах ареста Осипа Мандельштама в Крыму и наблюдая за действиями чекистов, которые производили у него обыск, Михаил Афанасьевич придёт к выводу, что Мандельштам своим советом не рваться в Париж, а поскорее попасть в Москву заманил его в ловушку.

«…Произошло подсчитывание, пересыпаемое шуточками и прибаутками Коровьева вроде «денежки счёт любят, «свой глазок – смотрок» и прочего в том же роде.

Пересчитав деньги, председатель получил от Коровьева паспорт иностранца для временной прописки, уложил его, и контракт, и деньги в портфель и, как-то не удержавшись, стыдливо попросил контрамарочку…

– Об чём разговор! – взревел Коровьев. – Сколько вам билетиков, Никанор Иванович, двенадцать, пятнадцать?

Ошеломлённый председатель пояснил, что контрамарок ему нужна только парочка, ему и Пелагее Антоновне, его супруге.

Коровьев тут же выхватил блокнот и лихо выписал Никанору Ивановичу контрамарку на две персоны в первом ряду. И эту контрамарочку переводчик левой рукой ловко всучил Никанору Ивановичу, а правой вложил в другую руку председателя толстую хрустящую пачку. Метнув на неё взгляд, Никанор Иванович покраснел и стал её отпихивать от себя.

– Этого не полагается… – бормотал он.

– И слушать не стану, – зашептал в самое ухо его Коровьев, – у нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, Никанор Иванович, а это неудобно. Вы трудились…

– Строго преследуется, – тихо-претихо прошептал председатель и оглянулся.

– А где же свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев. – Я вас спрашиваю, где они? Что вы?

И тут случилось, как утверждал впоследствии председатель, чудо: пачка сама вползла к нему в портфель».

Текст романа подсказывает, что Михаил Афанасьевич высказал тогда Осипу Эмильевичу свои опасения по поводу статьи, которую он ранее опубликовал в белогвардейской газете. («Строго преследуется, – тихо-претихо прошептал председатель и оглянулся») . Ведь статья «Грядущие перспективы» могла камня на камне не оставить от тех радужных планов, которые вырисовывал перед Михаилом Булгаковым Осип Мандельштам. Но Мандельштам заверил Булгакова: так как статья подписана только инициалами, то не стоит беспокоиться, и о том, что Михаил Афанасьевич является автором антисоветской статьи, никто не узнает. («А где же свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев. – Я вас спрашиваю, где они?»)

В ЛИТО Главполитпросвета Михаил Булгаков проработал недолго, так как в конце ноября 1921 года эта организация прекратила своё существование. 17 ноября 1921 года, незадолго до закрытия ЛИТО, Михаил Афанасьевич писал матери в Киев:

«Очень жалею, что в маленьком письме не могу Вам передать подробно, что из себя представляет сейчас Москва. Коротко могу сказать, что идёт бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни. Въехав 1,5 месяца тому назад в Москву, в чём был, я, как мне кажется, добился maximuma того, что можно добиться за такой срок. Место я имею. Правда, это далеко не самое главное. Нужно уметь получать и деньги. И второго я, представьте, добился. Правда, пока ещё в ничтожном масштабе. Но всё же в этом месяце мы с Таськой уже кой-как едим, запаслись картошкой, она починила туфли, начинаем покупать дрова и т. д.

Работать приходится не просто, а с остервенением. С утра до вечера, и так каждый без перерыва день.

Идёт полное сворачивание советских учреждений и сокращение штатов. Моё учреждение тоже подпадает под него и, по-видимому, доживает последние дни. Так что я без места буду в скором времени.

Я предпринимаю попытки к поступлению в льняной трест. Кроме того, вчера я получил приглашение пока ещё на невыясненных условиях в открывающуюся промышленную газету.

…Труден будет конец ноября и декабрь, как раз момент перехода на частные предприятия. Но я рассчитываю на огромное количество моих знакомств и теперь уже с полным правом на энергию, которую пришлось проявить volens-nolens. Знакомств масса и журнальных, и театральных, и деловых просто. Это много значит в теперешней Москве, которая переходит к новой, невиданной в ней давно уже жизни – яростной конкуренции, беготни, проявлению инициативы и т. д. Вне такой жизни жить нельзя, иначе погибнешь. В числе погибших быть не желаю.
…Не знаю, интересно ли Вам столь подробное описание Москвы и достаточно ли оно понятно для Вас, киевлян.

Пишу это все ещё с той целью, чтобы показать, в каких условиях мне приходится осуществлять свою idee-fixe. А заключается она в том, чтоб в три года восстановить норму – квартиру, одежду, пищу и книги. Удастся ли – увидим».

Зима 1921–1922 года была для Михаила Булгакова и его жены Татьяны Николаевны Лаппе особенно тяжёлая. Тресты и вновь созданные газеты быстро закрывались, и оформиться где-либо на работу на длительный срок никак не получалось. Приходилось довольствоваться случайными заработками. Приведу две записи из дневника Михаила Булгакова:

«26 января (1922 года. – А.Р.).

Вошёл в бродячий коллектив актёров, буду играть на окраинах. Плата 125 за спектакль. Убийственно мало. Конечно, из-за этих спектаклей писать будет некогда. Заколдованный круг.

Питаемся с женой впроголодь».

«9 февраля (1922 года. – А.Р.).

Идёт самый чёрный период моей жизни. Мы с женой голодаем. Пришлось взять у дядьки немного муки, постного масла и картошки. У Бориса миллион. Обегал всю Москву – нет места.

Валенки рассыпались».

Такой оказалась для Михаила Афанасьевича Москва, в которую он так стремился после разговоров с Осипом Мандельштамом.

В апреле 1922 года Булгакову удалось устроиться обработчиком писем в газету железнодорожников «Гудок». Здесь – в «Гудке» – Михаил Афанасьевич стал публиковать свои статьи-фельетоны. Фельетоны Булгакова заметили за границей и русскоязычные берлинские издания просили: «Присылайте больше Булгакова». С этого времени стала расти известность Михаила Булгакова как писателя.

В феврале 1924 года в четвёртом выпуске альманаха «Недра» была опубликована повесть Булгакова «Дьяволиада». Эта повесть была первым большим произведением, опубликованным в полном объёме. В конце декабря 1924 года в четвёртом номере журнала «Россия» публикуется первая часть романа «Белая гвардия», но вторую часть романа в «России» опубликовать не удалось: журнал прекратил своё существование. В полном объёме роман вышел в 1927 году в одном из парижских издательств.

С января 1925 года Михаил Афанасьевич работает над повестью «Собачье сердце», и уже 7 марта он читает сначала первую её часть, а чуть позже и вторую на «Никитинских субботниках», где среди сидящих в зале слушателей был и агент ОГПУ, который в своём донесении подобно изложил содержание повести.

Тогда же, в 1925 году, по приглашению Максимилиана Волошина Булгаков со своей второй женой, Любовью Евгеньевной Белозерской, едет в Крым. И вот там – в Крыму – Михаил Афанасьевич узнаёт историю ареста и освобождения Осипа Мандельштама из белогвардейской тюрьмы. Когда Булгаков узнал от Максимилиана Волошина подробности арестов Мандельштама, то с момента его батумской встречи с Осипом Эмильевичем прошло уже почти четыре года, и ничего теперь нельзя было сделать, чтобы заглушить возникшие у писателя опасения. Оставалось только с тревогой ждать, сохранит или не сохранит Осип Мандельштам в тайне то, что Михаил Афанасьевич рассказал поэту о себе.

Ещё до поездки в Крым Булгаков получил приглашение сотрудничать с Художественным театром, и, вернувшись в середине лета в Москву, он приступает к работе над пьесой «Белая гвардия». 14 октября состоялось обсуждение пьесы на репертуарно-художественной комиссии Художественного театра, а 7 января 1926 года газета «Вечерняя Москва» сообщила своим читателям, что во МХАТе идут репетиции «Белой гвардии». Через пять дней – 12 февраля 1926 года – та же «Вечерняя Москва» пишет о планах Камерного театра поставить пьесу Булгакова «Багровый остров». 25 февраля во всё той же «Вечерней Москве» появляется сообщение, что Театр имени Вахтангова собирается ставить ещё одну пьесу Булгакова – «Зойкина квартира». Пьесы Михаила Булгакова начинают завоёвывать московские сцены.

Но такое стремительное продвижение пьес молодого драматурга нравится не всем, и вечером 7 мая 1926 года на пороге квартиры, где в то время жил Булгаков, появляются двое в штатском вместе с понятым. Вот как вспоминает ту тревожную ночь вторая жена писателя, Любовь Евгеньевна Белозерская-Булгакова:

«…в один непрекрасный вечер …постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос «кто там?» бодрый голос арендатора ответил: «Это я, гостей к вам привел!»

На пороге стояли двое штатских: человек в пенсне и просто невысокий человек – следователь Славкин и его помощник с обыском.

…Булгакова не было дома, и я забеспокоилась: как-то примет он приход гостей, и попросила не приступать к обыску без хозяина, который вот-вот должен прийти.

Все прошли в комнату и сели.
…Я бледно улыбаюсь, Славкин и его помощник безмолвствуют. …И вдруг знакомый стук в дверь.

Я бросилась открывать и сказала шёпотом М.А.:

– Ты не волнуйся, Мака, у нас обыск.

Но он держался молодцом (дёргаться он начал значительно позже). Славкин занялся книжными полками. «Пенсне» стало переворачивать кресла и колоть их длинной спицей.

И тут случилось неожиданное. М.А. сказал:

– Ну, Любаша, если твои кресла сейчас выстрелят, я не отвечаю. (Кресла были куплены мной на складе бесхозной мебели по 3 р. 50 коп. за штуку.)

И на нас обоих напал смех. Может быть, и нервный.

Под утро зевающий арендатор спросил:

– А почему бы вам, товарищи, не перенести ваши операции на дневные часы?

Ему никто не ответил… Найдя на полке «Собачье сердце» и дневниковые записи, «гости» тотчас же уехали».

Но спицей не ищут газетный листок. Да и прятать листок или даже рукописные листы в мягкую мебель не имеет смысла: на диваны и кресла постоянно присаживаются хозяева и гости, и любые листки скоро превратятся в труху. Спицей ищут оружие, и это сразу понял Михаил Булгаков. Поэтому он в волнении от того, что понимает, по чьему доносу в квартире появились гэпэушники, и сказал жене, что если кресла сейчас выстрелят, то он не отвечает.

Исследователи жизни и творчества писателя связывают этот обыск с повестью «Собачье сердце», текст которой был изъят вместе с писательским дневником. Однако повесть «Собачье сердце» была написана Булгаковым за полтора года до обыска, и в ОГПУ прекрасно были осведомлены о её содержании, но с обыском не приходили и повесть не изымали. То, что практически сразу после обыска Михаил Булгаков написал заявление в ОГПУ, в котором потребовал вернуть ему и изъятую при обыске повесть, и дневник, свидетельствует, что до утра в его квартире искали не повесть «Собачье сердце» и не дневник, а оружие и газетный листок со статьёй, подписанный инициалами «М.Б.».

Михаил Афанасьевич не делал секрета из написанной им повести «Собачье сердце». Больше того, он собирался повесть опубликовать и для этого отдал её для прочтения видному деятелю коммунистической партии Льву Борисовичу Каменеву. Каменеву повесть не понравилась. Но это не значит, что Булгаков должен был написанную им повесть прятать за обивку мебели. Дневник писателя тоже должен был быть на виду, так как Михаил Афанасьевич часто делал в нём записи. По всему выходило, что искали револьвер и антисоветскую литературу, которой являлась статья «Грядущие перспективы». Искали, но не нашли. И, чтобы не показывать вида, что не нашли то, что искали, совершенно необоснованно изъяли «Собачье сердце» и дневник. Понимая, что изъятие было незаконным, Булгаков тут же начал его опротестовывать, и после долгих проволочек, которые заняли не один год, повесть и дневник ему всё же вернули.

Репетиции «Белой гвардии» продолжаются, и 4 сентября «Наша газета» сообщает о готовящейся премьере «Дней Турбиных» (первоначальное название пьесы «Белая гвардия» Булгаков изменил), но… Но 17 сентября Главрепертком, чьи представители Орлинский и Блюм 24 июня разрешили пьесу к показу, показ пьесы запрещает. В спорной ситуации, когда вслед за разрешением последовал отказ, на 23 сентября была назначена генеральная репетиции пьесы «Дни Турбиных» в присутствии членов правительства. Но те, кому очень не нравится Михаил Булгаков, перед самым показом предпринимают попытку убрать Михаила Афанасьевича из драматургии. 22 сентября – за день до просмотра, на котором должны были присутствовать члены правительства, – автора пьесы вызывают на допрос в ОГПУ. Протокол допроса Булгакова был опубликован в годы перестройки. Вот что записано в протоколе с его слов:

«Литературным трудом начал заниматься с осени 1919 г. в городе Владикавказе при белых. Писал мелкие рассказы и фельетоны в белой прессе. В своих произведениях я проявлял критическое и неприязненное отношение к Советской России. С Освагом связан не был, предложений о работе в Осваге не получал. На территории белых я находился с августа 1919 г. по февраль 1920 г. Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением. В момент прихода Красной армии я находился во Владикавказе, будучи болен возвратным тифом. По выздоровлении стал работать с Соввластью, заведуя ЛИТО Наробраза. Ни одной крупной вещи до приезда в Москву нигде не печатал. По приезде в Москву поступил в ЛИТО Главполитпросвета в качестве секретаря. Одновременно с этим начинал репортаж в московской прессе, в частности в «Правде». Первое крупное произведение было напечатано в альманахе «Недра» под заглавием «Дьяволиада».

ОСВАГ, работу в котором Булгаков на допросе отрицает, был информационно-пропагандистским органом Добровольческой армии. Те, кто сотрудничал с ОСВАГом, занимались, в общем-то, тем же, что и комиссары в Красной армии. Поэтому отношения к сотрудникам ОСВАГа у красных было точно такое, как отношение к комиссарам – у белых. Исследователи творчества писателя до сих пор не сошлись во мнении: сотрудничал или не сотрудничал с ОСВАГом Михаил Булгаков. Статья «Грядущие перспективы» с призывами идти вперёд и освободить Россию от большевиков полностью соответствовала тем статьям, которые распространял информационно-пропагандистский орган Добровольческой армии.

Думаю, что в ОГПУ решили, что статью «Грядущие перспективы» писатель уничтожил, и рассчитывали, что Булгаков в данный момент обеспокоен лишь изъятием у него отпечатанного экземпляра «Собачьего сердца» и дневника и не догадывается, что в ОГПУ знают, что за инициалами «М.Б.» под статьёй «Грядущие перспективы» стоит он – писатель и драматург Михаил Булгаков. Поэтому на допросе рассчитывали Михаила Афанасьевича расколоть.

Но Булгаков со времени своей поездки в Крым жил в тревожном ожидании допроса и после проведённого у него обыска уже знал, о чём его будут спрашивать, поэтому заранее мог обдумать свои ответы. Он был готов к вопросам, и ни один из них не был для него неожиданным. Михаил Афанасьевич не отрицал очевидных фактов: что служил в Добровольческой армии, что его симпатии были всецело на стороне белых, что проявлял критические и неприязненные отношения к Советской России. Но это были вполне обычные ответы для человека, прошедшего через Гражданскую войну. Среди тех писателей, кто с такими же, как у Булгакова, мыслями и взглядами бежал из России, были и те, кто в середине 20-х годов в Россию уже вернулся и продолжил заниматься писательской деятельностью. В показаниях Булгакова на допросе не было даже признака какого-либо преступления. Но главное, в своих ответах Михаил Афанасьевич полностью отрицает свою связь с ОСВАГом. А так как при обыске статью «Грядущие перспективы» у него не нашли, то опровергнуть его слова было нечем.

23 сентября прошла генеральная репетиция пьесы «Дни Турбиных» в присутствии членов правительства, а 30 сентября Политбюро ЦК отменило запрет Главреперткома и разрешило пьесу к показу. Но решение Политбюро не остановило тех, кто поставил целью убрать Булгакова и из драматургии, и из литературы. В феврале 1927 года в Театре Мейерхольда организовали диспут на тему «Дни Турбиных» и «Любовь Яровая». Диспут был шумный. На этом диспуте был и выступал Михаил Булгаков, но после своего выступления он покинул зал.

Отдел агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) не мог оставаться в стороне от вопросов, обсуждавшихся на подобных диспутах, поэтому в мае 1927 года в Агитпропе прошло партийное совещание по вопросам театра и театральной политики. На этом совещании против Михаила Булгакова и его пьес открыто выступил… Осип Мандельштам.

Если кто-то считает, что Агитпроп – это что-то второстепенное и малозначимое, и даже само слово «агитпроп» может показаться кому-то смешным, то он глубоко заблуждается. В стране, ещё недавно расколотой Гражданской войной, никому не надо было объяснять, какое значение имеет Отдел агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), где решалась главная стоящая перед партией задача: подготовить строителей нового общества и сплотить их новой идеологией.

Михаил Булгаков на этом партийном совещании не присутствовал. А вот Осип Мандельштам, который, как мы знаем из книги Павла Нерлера, числился у новой власти специалистом в области театра и театральной политики, на том совещании был. На совещании в Агитпропе Осип Эмильевич крайне резко высказывался по поводу пьес Булгакова. После доклада наркома просвещения А.В. Луначарского – это был основной доклад – в числе тех, кто выступил в прениях по этому докладу, был и Мандельштам. И не Луначарский в своём докладе, а Мандельштам в своём выступлении поднял на том совещании вопрос об огромной ошибке, которую совершили партийные органы, разрешив показ булгаковских пьес «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира». О том, что в своём выступлении о пьесах Булгакова говорил Мандельштам, можно судить по заключительному слову Луначарского, в котором Анатолий Васильевич пытается оправдаться, что контролирующими органами было выдано разрешение на постановку и показ этих пьес. Приведу выдержки из стенограммы заключительного слова Луначарского.

«…Теперь позвольте перейти к отдельным возразившим мне лицам. Всем ответить не могу. Все говорили «страшно» талантливо, убедительно и интересно. Во-первых, тов. Мандельштам, после чрезвычайно торжественного, можно сказать, трубного выступления о том, что в театрах вообще гнездится разврат и контрреволюция и что до сих пор партия это проглядела и за то тем более к ответу должна призвать этого зловредного Луначарского, который своей спиной закрыл эти театры… (Голоса: правильно.) Когда я спросил: «а пример?», то были приведены «Дни Турбиных» и «Зойкина квартира».

Далее, в конце заключительного слова, оправдываясь, что были разрешены «Турбины», Луначарский подводит итог совещания:

«А о «Днях Турбиных» я написал письмо Художественному театру, где сказал, что считаю пьесу пошлой, и советовал её не ставить. Именно товарищи из левого фронта пропустили сами эти единственно скандальные пьесы, которыми Мандельштам козыряет. Это вы никакими репликами не покроете».

Судя по заключительному слову Луначарского, Осип Мандельштам прошёлся не только по «Дням Турбиных», но и по пьесе Булгакова «Зойкина квартира». В своём заключительном слове нарком просвещения, оправдываясь перед участниками совещания, говорит:

«Теперь о «Зойкиной квартире». Я прошу зафиксировать, что я четыре раза (притом один раз на расширенном заседании Коллегии) говорил о том, чтобы не пропускать «Зойкину квартиру». А тут тов. Мандельштам заявляет, что «Зойкина квартира» сплошное издевательство, и вину за неё валит на Наркомпрос в целом».

В ответ на столь резкое и открытое выступление Осипа Мандельштама, которому не давали покоя пьесы драматурга Булгакова, писатель Михаил Булгаков в своём автобиографическом романе поставил Коровьева в свиту Воланда под первым номером, а самую первую главу романа «Мастер и Маргарита» озаглавил:

«Никогда не разговаривайте с неизвестными».

Ранее мы уже выяснили, что Михаил Афанасьевич запечатлел себя в образах финдиректора Римского и врача, посетившего филиал зрелищной комиссии, где сотрудники хором исполняли песню каторжан, а также в образе председателя жилтоварищества Никанора Ивановича Босого, которому мнимый переводчик Коровьев – Фагот даёт контрамарки на представление иностранного артиста. В этой главе мы существенно дополним список персонажей, за которыми скрывается автор автобиографического романа-хроники Михаил Булгаков.

Михаил Александрович Берлиоз

В романе «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков так расположил основные эпизоды, чтобы они соответствовали той последовательности, в которой происходили реальные события, зашифрованные в этих эпизодах. Ранее, благодаря хронологической точности событий романа, удалось расшифровать историю с говорящим костюмом, из которой нам стало известно, что незадолго до ареста Мандельштама к нему приходил Борис Пастернак. Однако самое первое, что происходит в сюжете булгаковского романа, – это появление призрака в облике Коровьева перед сидящим на скамейке у Патриарших прудов Берлиозом. Так как мы уже разобрали историю взаимоотношений Булгакова и Мандельштама, то нам ясно, что этим эпизодом Михаил Афанасьевич шифрует тот страх, который он постоянно стал испытывать, вспоминая подробности своей встречи с Осипом Эмильевичем в Батуме, когда он рассказал о себе много лишнего совершенно незнакомому человеку.

«Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновение куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нём. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки.

Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было… сердце шалит… я переутомился… Пожалуй, пора бросить всё к чёрту и в Кисловодск…»

И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок… Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Ещё более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.

Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что всё кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца».

Эпизод, с которого начинается роман, является прямым доказательством, что за образом Михаила Александровича Берлиоза стоит автор романа Михаил Афанасьевич Булгаков. И это та ниточка, потянув за которую мы узнаем, кто стоит и за образом поэта Ивана Бездомного, и за образом таинственного незнакомца, который вмешался в разговор двух литераторов, расположившихся на скамейке у Патриарших прудов.

Инициалы Михаила Александровича Берлиоза – «М.А.Б» – полностью совпадают с инициалами Михаила Афанасьевича Булгакова. Фамилию для этого персонажа – Берлиоз – писатель выбрал тоже далеко не случайно. Михаил Булгаков был страстным любителем оперы и ещё юношей часто посещал Киевский оперный театр. Одним из музыкальных произведений композитора Гектора Берлиоза является драматическая легенда «Осуждение Фауста», в основу которой положен сюжет трагедии Гёте «Фауст».

«Но как же так? – может спросить читатель. – Почему уже на первых страницах романа Булгаков изобразил себя в облике председателя правления МАССОЛИТА, если сам Михаил Афанасьевич в руководство никаких писательских организаций не входил и молодым писателям и поэтам не разъяснял, как и какие темы должны быть раскрыты в их произведениях? Почему Булгаков спрятал себя в романе за образом Берлиоза?»

Михаил Берлиоз является персонажем только первых глав романа, и введён он Булгаковым в повествование, для того чтобы показать, какая успешная литературная карьера ждала Михаила Афанасьевича, если бы он в своих произведениях пропагандировал те цели, которые ставили перед собою революционеры-большевики. Эти марксистские цели и озвучивает перед молодым поэтом Иваном Бездомным председатель МАССОЛИТА Михаил Берлиоз.

После того как перед глазами Берлиоза исчез призрак Коровьева, председатель МАССОЛИТА «успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак…» – повёл речь, прерванную питьём абрикосовой.

Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэму, то есть Иисуса, очень чёрными красками, и, тем не менее, всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта.

Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому писал, но Иисус у него получился ну совершенно живой, некогда существовавший Иисус, только, правда, снабжённый всеми отрицательными чертами Иисус.

Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное – не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого как личности вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нём – простые выдумки, самый обыкновенный миф».

Опыт написания революционных произведений Булгаков приобрёл во Владикавказе, где за короткий срок им было написано несколько пьес, среди которых была и «Сыновья муллы», за которую Михаилу Афанасьевичу и его соавтору заплатили двести тысяч рублей. Имевшему опыт написания революционных пьес молодому писателю и драматургу ничто не мешало штамповать подобные пьесы и в Москве.

О том, что приехавший в Москву Михаил Булгаков чувствовал в себе силы в скором времени войти в первую шеренгу советских писателей, свидетельствует запись, сделанная Михаилом Афанасьевичем в своём дневнике. (В тот день, когда была сделана запись, Михаил Булгаков был на даче Алексея Толстого вместе с Катаевым.)

«2 сентября (1922 года. – А.Р.).

Среди моей хандры и тоски по прошлому иногда, как сейчас, в этой нелепой обстановке временной тесноты, в гнусной комнате гнусного дома, у меня бывают взрывы уверенности и силы. И сейчас я слышу в себе, как взмывает моя мысль, и верю, что я неизмеримо сильнее как писатель всех, кого я ни знаю. Но в таких условиях, как сейчас, я, возможно, пропаду».

Но Михаил Берлиоз, который был редактором толстого художественного журнала и председателем правления одной из крупнейших московских писательских ассоциаций, в романе Булгакова гибнет под колёсами трамвая. Это говорит о том, что Михаил Афанасьевич понимал, что как бы высоко он ни поднялся благодаря своему таланту, насколько бы лояльными ни стало его отношение к Советской власти, но в глазах таких, как Мандельштам, он всё равно останется врагом. Вспомните выражение глаз Внучаты, который в редакции романа «Великий канцлер» смотрел на Римского через оконное стекло – в них была странная горящая жадная злоба. Причём чем сильнее Булгаков возвысится, тем сильнее будет эта жадная злоба на его успех. В ОГПУ уже знают, что автор статьи, подписанной инициалами «М.Б.», – это Михаил Булгаков. Знают об этом от Осипа Мандельштама. Поэтому на страницах романа именно Коровьев, за образом которого скрывается Осип Мандельштам, направляет председателя МАССОЛИТА к турникету, где Михаил Берлиоз поскользнётся и упадёт на рельсы перед мчащимся по Малой Бронной трамваем.

«– Турникет ищите, гражданин? – треснувшим тенором осведомился клетчатый тип. – Сюда пожалуйте! Прямо и выйдете куда надо. С вас бы за указание на четверть литра… поправиться… бедному регенту! – Кривляясь, субъект наотмашь снял жокейский картузик.

Берлиоз не стал слушать попрошайку и ломаку регента, подбежал к турникету и взялся за него рукой. Повернув его, он уже собирался шагнуть на рельсы, как в лицо ему брызнул красный и зелёный свет: загорелась в стеклянном ящике надпись «Берегись трамвая!».

Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую, он внезапно осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал.

Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку, переложил руки на вертушке, сделал шаг назад. И тотчас рука его скользнула и сорвалась, нога неудержимо, как по льду, поехала по булыжнику, откосом сходящему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы.

…Трамвай накрыл Берлиоза, и под решётку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый тёмный предмет. Скатившись с самого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной.

Это была отрезанная голова Берлиоза».

С Берлиозом мы разобрались: за его образом скрывается Михаил Булгаков. Но Булгаков не реальный, а вымышленный, которого никогда не было, но который мог бы быть, если бы Михаил Афанасьевич стал проводником большевистских идей в литературе.

Перейдём к поэту Ивану Бездомному.

Поэт Иван Бездомный

Михаил Афанасьевич никогда не был руководителем или председателем правления какой-либо писательской организации, которая на страницах его романа получила бы название МАССОЛИТ. Поэтому Булгаков не мог так же, как Михаил Берлиоз, сидя где-то на скамейке или у себя в кабинете, учить какого-либо молодого поэта или прозаика чему-либо, что соответствует целям и задачам советской власти. Тогда возникает вопрос: почему в романе, основанном на реальных событиях, рядом с Михаилом Берлиозом появился молодой, но уже известный поэт Иван Бездомный, которого председатель правления МАССОЛИТА многочисленными примерами пытается убедить, что Христос никогда не существовал и все рассказы о Христе это вымысел?

Обычная логика подсказывает: единственным человеком, который может скрываться за образом Ивана Бездомного, выслушивающего поучения вымышленного Михаила Берлиоза, являться сам автор романа Михаил Булгаков. Но не тот Михаил Булгаков, который пишет роман о Мастере и Маргарите, а тот Михаил Булгаков, который недавно приехал в Москву из Владикавказа и сделал только первые шаги в литературе. В те первые годы проживания в советской столице молодой писатель и драматург внимательно слушал, о чём говорили на писательских посиделках, и впитывал в себя атмосферу большевистской Москвы. Однако уже первые повести, рассказы и фельетоны принесли молодому Булгакову известность. Но и поэт Иван Бездомный хоть и молод, тоже известен, так как в самом начале романа читатели узнают, что портрет Ивана Бездомного был напечатан на первой странице «Литературной газеты».

Если Михаил Берлиоз – это плод воображения писателя Михаила Булгакова о своей дальнейшей судьбе, то и разговаривать воображаемый Булгаков может только с самим собой. Для автобиографического романа такой писательский приём вполне допустим, в нём нет ничего странного, тем более что разговор двух «Булгаковых» происходит в самом начале повествования.

Тексты ранних редакций романа подтверждают, что в образе Ивана Бездомного писатель изобразил самого себя. Начнём с косвенных подтверждений. Вот что сказано в редакции романа с названием «Великий канцлер» о двух мужчинах, появившихся в час заката на Патриарших прудах:

«Первый был не кто иной, как товарищ Михаил Александрович Берлиоз, секретарь Всемирного объединения писателей (Всемиописа) и редактор всех московских толстых художественных журналов, а спутник его – Иван Николаевич Попов, известный поэт, пишущий под псевдонимом Бездомный».

В «Мастере и Маргарите» настоящая фамилия поэта Ивана Бездомного Понырев. Но в «Великом канцлере» он ещё Попов, а это значит, что в предках у Ивана Попова были священники. Но ведь и отец Михаила Булгакова – Афанасий Иванович Булгаков – был профессором Киевской духовной академии. Да и оба деда Михаила Афанасьевича были священниками.

То, что псевдоним у молодого поэта Бездомный, является ещё одним подтверждением, что за образом молодого поэта скрывается Михаил Булгаков. По воспоминаниям Елены Сергеевны Булгаковой, самой большой мечтой Михаила Афанасьевича было обзавестись в Москве собственным жильём. Но, приехав в начале двадцатых годов в столицу, писатель обзавёлся собственной квартирой только в начале 1934 года, а до этого он был вынужден квартиры снимать, поэтому вполне мог назвать себя бездомным.

Это были косвенные доказательства, но в тексте одной из ранних редакций романа есть небольшой эпизод, который является прямым доказательством, что за образом Ивана Бездомного стоит автор романа Михаил Булгаков.

Отправленный в конце мая 1934 года в ссылку Мандельштам сразу по прибытии в Чердынь был помещён в лечебницу, так как поэта начали преследовать мысли, что за ним сейчас придут и поведут на расстрел. Из-за этих постоянно возникающих страхов Осип Эмильевич однажды ночью выпрыгнул из окна второго этажа больницы и сломал руку. Исследователи творчества Осипа Мандельштама до сих пор не пришли к единому мнению, было ли это реальное помешательство от недавно пережитых допросов, или поэт этот приступ психического расстройства удачно симулировал.

Мандельштам был арестован в 1934 году. Михаил Афанасьевич в то время был занят написанием романа, который носил название «Великий канцлер». В этой редакции есть интересный эпизод, описывающий случайную встречу молодого поэта Иванушки Бездомного с пациентом психиатрической больницы, в образе которого легко узнаётся Осип Мандельштам, который на совещании в Агитпропе в мае 1927 года набросился на наркома просвещения Луначарского за то, что контрреволюционные пьесы Булгакова идут на сценах московских театров.

«Ему принесли чай, а после чаю повели по беззвучному коридору мимо бесчисленных белых дверей на осмотр. Действительно, было как в первоклассной гостинице – тихо, и казалось, что никого и нет в здании. Одна встреча, впрочем, произошла. Из одной из дверей две женщины вывели мужчину, одетого, подобно Иванушке, в бельё и белый халатик. Этот мужчина, столкнувшись с Иванушкой, засверкал глазами, указал перстом на Иванушку и возбуждённо закричал:

– Стоп! Деникинский офицер!

Он стал шарить на пояске халатика, нашёл игрушечный револьвер, скомандовал сам себе:

– По белобандиту – огонь!

И выстрелил несколько раз губами: «Пиф! Паф! Пиф!»

После чего прибавил:

– Так ему и надо!

Одна из сопровождающих прибавила:

– И правильно! Пойдёмте, Тихон Сергеевич!

Стрелявший опять приладил револьверик на поясок, и с необыкновенной быстротой его удалили куда-то.

Но Иванушка расстроился.

– На каком основании он назвал меня белобандитом?

– Да разве можно обращать внимание, что вы, – успокоила его толстая женщина, – это больной. Он и меня раз застрелил! Пожалуйста, в кабинет».

Тот факт, что в редакции романа под названием «Великий канцлер» сумасшедший пациент из игрушечного пистолетика стреляет в Иванушку и при этом называет Иванушку белобандитом, как раз доказывает, что в образе молодого поэта Ивана Бездомного Михаил Афанасьевич изобразил себя.

Раз мы выяснили, что за образом Иван Бездомного скрывается Михаил Булгаков, то можем теперь расшифровать один из наиболее весёлых эпизодов в начале романа, когда гнавшийся за преступной троицей молодой поэт – он же Михаил Булгаков – с удивлением наблюдает, как кот Бегемот – он же Борис Пастернак – лезет в переполненный трамвай. Кот даже приготовил гривенник, чтобы оплатить проезд! Когда кота из трамвая турнули, он запрыгнул на заднюю дугу и укатил, сделав изумлённому Ивану ручкой.

«Регент с великой ловкостью на ходу сел в первый проносящийся трамвай под литерой «Б», как змея, ввинтился на площадку и, никем не оштрафованный, исчез бесследно среди серых мешков и бидонов, причём «Б», окутавшись пылью, с визгом, грохотом и звоном унес регента к Смоленскому рынку, а странный кот попытался сесть в другой «Б», встречный, идущий к Тверской. Иван ошалело видел, как кот на остановке подошёл к подножке и, ловко отсадив взвизгнувшую женщину, зацепился лапой за поручень и даже собирался вручить кондукторше гривенник. Но поразило Ивана не столько поведение кота, сколько кондукторши. Лишь только кот устроился на ступеньке, все лампы в трамвае вспыхнули, показав внутренность, и при свете их Иван видел, как кондукторша с остервенелым лицом высунулась в окно и, махая рукой, со злобой, от которой даже тряслась, начала кричать:

– Котам нельзя! Котам нельзя! Слезай! А то милицию позову!

Но не только кондукторшу, никого из пассажиров не поразила сама суть дела, что кот садится в трамвай самостоятельно и собирается платить. В трамвае не прекратился болезненный стон, также слышались крики ненависти и отчаяния, также давили женщин, также крали кошельки, также поливали друг друга керосином и полотёрской краской.

Самым дисциплинированным показал себя всё-таки кот. Он поступил именно так, как и всякий гражданин, которого изгоняют из трамвая, но которому ехать нужно, чего бы это ни стоило.

При первом же визге кондукторши он легко снялся с подножки и сел на мостовой, потирая гривенником усы. И лишь снялся трамвай и пошёл, он, пропустив мимо себя и второй, и последний вагон, прыгнул и уселся на заднюю дугу, а лапой ухватился за какую-то кишку из стенки вагона и умчался, сделав на прощание ручкой».

Куда же смог пролезть Борис Пастернак, который своей выдумкой и настойчивостью настолько поразил Михаила Булгакова, что тот накрепко связал этого поэта с котом Бегемотом в своём романе?

В ночь с 8 на 9 ноября 1932 года в кремлёвской квартире Сталина застрелилась его молодая жена Надежда Аллилуева. В газетных сообщениях о самоубийстве не было сказано ни слова – написали, что «внезапно скончалась». Тут же на страницах газет появились соболезнования, направленные генеральному секретарю ЦК от предприятий и всевозможных организаций. И хотя повод был нерадостный, однако поставить свою подпись под подобными обращениями было делом почётным. Но ни Булгаков, ни Пастернак такого права не заслужили. («Котам нельзя! Котам нельзя! Слезай! А то милицию позову») .

«Литературная газета» – главная газета советских писателей – опубликовала письмо со словами соболезнования Сталину, которое подписали тридцать три тщательно отобранных советских писателя и литературных деятеля. Но, вопреки негласным правилам, которые известны редакторам всех газет, тем более центральных, в той же «Литературной газете» сразу под коллективным письмом советских писателей появилось соболезнование от Пастернака, который, как он пишет, присоединяется к чувству товарищей.

«Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник – впервые. Утром прочёл известие. Потрясён так, точно был рядом, жил и видел».

Вот так кот Бегемот (он же Борис Пастернак), как и всякий гражданин, которого изгоняют из трамвая, но которому ехать нужно, чего бы это ни стоило, смог прыгнуть на подножку и, на глазах изумлённого Ивана (в данном случае Михаила Булгакова), укатил в сторону Тверской, сделав на прощание Ивану ручкой.

Если к этому прибавить, что в телефонном разговоре с Булгаковым, который состоялся в апреле 1930 года, Сталин сам предложил писателю встретиться и переговорить, но этот разговор так и не состоялся, то неординарный поступок Бориса Пастернака, который смог своей подписью под личным соболезнованием фактически нивелировать подписи тридцати трёх подписантов официального письма, то понятно, с каким изумлением смотрел Булгаков на Пастернака, который так удачно смог заявить о себе!

Кстати, поступок этот поразил тогда не только Михаила Булгакова, о нём говорили в те годы многие. Более того, продолжают обсуждать этот поступок даже сейчас, публикуя своё мнение в Интернете о том необычном соболезновании.

Таинственный незнакомец

Разговор двух литераторов с незнакомцем на скамейке у Патриарших прудов является завязкой романа. Но если за образом Михаила Берлиоза скрывается выдуманный писателем Булгаков, то за образом поэта Ивана Бездомного скрывается вполне реальный Михаил Булгаков. Кто же мог подсесть на скамейку к двум литераторам, чтобы рассказать им историю Иешуа, если один из литераторов – это плод размышлений автора романа о своей возможной судьбе, а второй имеет реального прототипа в лице автора романа?

Те, кто верит, что Сатана не через человеческие помыслы и дела, а непосредственно может общаться с людьми, те скажут, что таинственный незнакомец, появившийся на Патриарших прудах, это Сатана, для которого нет разницы между реальными и вымышленными людьми.

Но те, кто понимает, что в автобиографическом романе Булгаков описывает реальные события, свидетелем которых он был, то по поводу личности человека, скрывающегося за образом таинственного незнакомца, они скажут только одно – разговаривать на страницах автобиографического романа с несуществующим Булгаковым и Булгаковым из начала 20-х годов может только сам Михаил Булгаков.

Михаил Афанасьевич под видом приехавшего в Москву иностранца присоединился к беседе двух других Булгаковых, один из которых никогда не существовал, а второй только приехал в Москву, чтобы иносказательным языком «древних» глав начать разговор о событиях, свидетелем которых он был.

Указанием на то, что на страницах романа за образом таинственного незнакомца скрывается автор романа, могут служить изменения во внешнем виде и в одежде Михаила Булгакова, которые произошли во второй половине 20-х годов. Эти изменения нельзя было не заметить, и их подробно описал драматург Алексей Файко в своих воспоминаниях о Михаиле Афанасьевиче.

Воспоминания Алексея Михайловича Файко относятся к тому времени, когда, после триумфа «Дней Турбиных» на сцене МХАТа, слава драматурга Булгакова только росла вплоть до весны 1929 года. И как раз тогда (в 1928–1929 годах) писатель приступил к работе над романом, в котором одним из первых эпизодов является встреча на Патриарших с таинственным незнакомцем, внешним видом похожим на иностранца. Вот о чём вспоминал Алексей Фалько:

«Внешне перемены выражались довольно забавно: он заметно преобразил свой наружный вид, начиная с костюма. …Он появлялся в лихо отглаженной чёрной паре, чёрном галстуке-бабочке на крахмальном воротничке, в лакированных, сверкающих туфлях, и ко всему прочему ещё и с моноклем, который он иногда грациозно выкидывал из глазницы и, поиграв некоторое время шнурком, вставлял вновь, но, по рассеянности, уже в другой глаз… В разговорах он почти не участвовал, характеристик, как лестных, так и нелестных, не поддерживал. Он явно чувствовал себя центром внимания, по лицу его блуждала чуть усталая, но всё же торжествующая улыбка».

Если вы представите, как Михаил Булгаков в чёрном костюме, в белой сорочке и с галстуком-бабочкой на крахмальном воротничке идёт по улице в какую-нибудь редакцию и при этом через монокль смотрит на спешащих мимо него москвичей, для которых он неотличим от иностранца, то у вас не останется сомнений, что сам автор романа, присев на скамейку у Патриарших прудов, рассказывает двум литераторам историю суда над Иешуа Га-Ноцри.

Ничего удивительного в том, что Михаил Афанасьевич, работая над романом, хотел выглядеть как иностранец, нет. Булгаков был не только писателем и драматургом, но ещё и актёром, которому приходилось играть и в балаганных постановках, и на сцене МХАТа. Поэтому вполне объяснимо, что актёр Михаил Булгаков настолько увлёкся идеей своего романа, что захотел примерить на себе образ таинственного иностранца, чтобы убедиться, что он вполне подходит на роль Воланда, оказавшегося в атеистической Москве.

Чтобы вам иметь представление, как тогда выглядел Михаил Булгаков, достаточно набрать в интернет-поисковике «Михаил Булгаков фото», и среди многочисленных фотографий обязательно будет фотопортрет, на котором Михаил Афанасьевич строгим взглядом, через монокль, смотрит в объектив фотоаппарата. Всё, что запечатлел фотограф, – монокль, строгий взгляд, а также чёрный костюм, белая сорочка, накрахмаленный воротничок и галстук-бабочка – все эти, казалось бы, мелкие детали, делают Булгакова похожим на иностранца, приехавшего в Советскую Россию.

А это значит, что когда в разговор Михаила Берлиоза с поэтом Иваном Бездомным вмешался таинственный незнакомец, то на скамейке у Патриарших прудов между собой беседовали уже не два, а три Михаила Булгакова.

Вот такая вот интересная завязка у этого автобиографического романа.

В конце романа Мастер в свите Воланда покидает Москву. Поэтому может возникнуть вопрос: кто же стоит за образом Воланда в самой последней сцене романа? Тоже Михаил Булгаков?

Роман «Мастер и Маргарита» писатель разделил на две части. В первую часть вошли эпизоды, имеющие большее отношение к основной идее романа, а также к Осипу Мандельштаму, который в романе представлен в образе Коровьева – Фагота, Варенухи и сбежавшего с шахматной доски короля.

Вторая же часть начинается с появления на страницах романа подруги Мастера – Маргариты. С её появлением в сюжете произведения начинается другая, не мандельштамовская история, и ей посвящена вторая часть «Мастера и Маргариты». Эта история открывает неизвестные, но очень интересные страницы из жизни писателя и драматурга Михаила Булгакова. И в этой другой истории ключевую роль играл человек, которого Михаил Афанасьевич во второй части романа спрятал за образом Воланда. Чтобы обозначить, где проходит граница между Воландом, за которым стоит Михаил Булгаков, и тем Воландом, за которым скрывается другой человек, писатель, и разделил две последние редакции романа «Мастер и Маргарита» – полную рукописную и основную – на две части. Фактически вторая часть «Мастера и Маргариты» – это уже другой роман. Если в первой части рассказывается о суде над Иешуа, то во второй – о мести Пилата за смерть странствующего философа.

Левий Матвей

С момента первой публикации романа в двух номерах журнала «Москва» стало распространяться мнение, что в «древних» главах Михаил Булгаков пишет своё евангелие о событиях двухтысячелетней давности в древнем Иерусалиме, взглянув на те события взглядом Сатаны. А так как Воланд является одним из главных персонажей «московских» глав романа, литературоведы часто называют весь роман «евангелием от Сатаны».

Но роман Булгакова – это зашифрованная автобиография, к которой писатель отразил самые существенные моменты своей жизни. Поэтому в «Мастере и Маргарите» нет и не может быть никаких по-настоящему древних глав. Все события романа – что в «московских» главах, что в «древних» – происходят в современной Михаилу Афанасьевичу Москве. В этом легко убедиться, если задуматься над тем, что в окончательной редакции романа видят персонажи «древних» глав в ночном небе Ершалаима.

«Пройдя башню, Иуда, повернувшись, увидел, что в страшной высоте над холмом зажглись два гигантских пятисвечия. Но и их Иуда разглядел смутно, ему показалось, что над Ершалаимом засветилось десять невиданных по размерам ламп, спорящих со светом единственной лампады, которая всё выше поднималась над Ершалаимом, – лампады луны».

Окончательную редакцию «Мастера и Маргариты», откуда был взят процитированный выше отрывок, Михаил Булгаков диктовал машинистке летом 1938 года. За полгода до этого – в ноябре 1937 года – на башнях Московского Кремля загорелись пятиконечные звёзды из рубинового стекла, в которых были установлены мощные электрические лампы. Всего на башнях Кремля пять таких звёзд, но все их одновременно увидеть нельзя – да и устанавливались они не одновременно, поэтому спешащий на свидание Иуда видит только два пятисвечия. Если бы Ершалаим был древним Иерусалимом, то в романе Булгакова над городом зажглись бы не гигантские пятисвечия, а гигантские семисвечия, так как в ритуальный иудейский подсвечник, менору, устанавливается не пять свечей, а семь – по числу библейских дней творения. Эти же гигантские пятисвечия, пылающие над ночным Ершалаимом, видит и возвращающийся в город после расправы над Иудой начальник тайной стражи Афраний:

«Насвистывая какую-то тихую песенку, всадник неспешной рысью пробирался по пустынным улицам Нижнего города, направляясь к Антониевой башне, изредка поглядывая на нигде не виданные в мире пятисвечия, пылающие над холмом, или на луну, которая висела выше пятисвечий».

Таким образом, эти нигде не виданные в мире пятисвечия, на которые обратили внимания сразу два персонажа романа, должны подсказать читателям, что в романе «Мастер и Маргарита» речь идёт о событиях, произошедших не в древнем Иерусалиме, а в Москве. Булгаков просто умело воспользовался тем, что о событиях, описанных в «древних» главах, можно было рассказать языком Евангелия от Иоанна.

Прежде чем приступить к разговору о ключевых персонажах «древних» глав, нам необходимо выяснить, кто скрывается за образом бывшего сборщика податей Левия Матвея, который повсюду следует за Иешуа Га-Ноцри и записывает на пергаменте, что происходит с бродячим философом.

Процитирую отрывок из окончательной редакции романа, в котором описаны переживания Левия, наблюдающего за казнью Иешуа.

«Мучения человека были настолько велики, что по временам он заговаривал сам с собой.

– О, я глупец! – бормотал он, раскачиваясь на камне в душевной боли и ногтями царапая смуглую грудь. – Глупец, неразумная женщина, трус! Падаль я, а не человек!

Он умолкал, поникая головой, потом, напившись из деревянной фляги тёплой воды, оживал вновь и хватался то за нож, спрятанный под таллифом на груди, то за кусок пергамента, лежащий перед ним на камне рядом с палочкой и пузырьком с тушью.

На этом пергаменте уже были набросаны записи:

«Бегут минуты, и я, Левий Матвей, нахожусь на Лысой горе, а смерти всё нет!»
…«Солнце клонится, а смерти нет».

Теперь Левий Матвей безнадёжно записал острой палочкой так:

«Бог! За что гневаешься на него? Пошли ему смерть».

Записав это, он бесслёзно всхлипнул и опять ногтями изранил свою грудь.

Причина отчаяния Левия заключалась в той страшной неудаче, что постигла Иешуа и его, и, кроме того, в той тяжкой ошибке, которую он, Левий, по его мнению, совершил. Позавчера днём Иешуа и Левий находились в Вифалии под Ершалаимом, где гостили у одного огородника, которому чрезвычайно понравились проповеди Иешуа. Всё утро оба гостя проработали на огороде, помогая хозяину, а к вечеру собирались идти по холодку в Ершалаим. Но Иешуа почему-то заспешил, сказал, что у него в городе неотложное дело, и ушёл около полудня один. Вот в этом и заключалась первая ошибка Левия Матвея. Зачем, зачем он отпустил его одного!

Вечером Матвею идти в Ершалаим не пришлось. Какая-то неожиданная и ужасная хворь поразила его. Его затрясло, тело наполнилось огнём, он стал стучать зубами и поминутно просил пить. Никуда идти он не мог. Он повалился на попону в сарае огородника и провалялся на ней до рассвета пятницы, когда болезнь так же неожиданно отпустила Левия, как и напала на него. Хоть он был ещё слаб и ноги его дрожали, он, томимый каким-то предчувствием беды, распростился с хозяином и отправился в Ершалаим. Там он узнал, что предчувствие его не обмануло. Беда случилась. Левий был в толпе и слышал, как прокуратор объявлял приговор».

Симптомы неожиданной и ужасной хвори, поразившей Левия Матвея, из-за которой никуда идти он не мог (его затрясло, тело наполнилось огнём, он стал стучать зубами и поминутно просил пить), это симптомы возвратного тифа. А возвратный тиф – как раз та болезнь, из-за которой Михаил Булгаков был оставлен во Владикавказе, когда Добровольческая армия спешно уходила из города.

Мы уже выяснили, что древний Ершалаим – это современная писателю Москва, а это значит, Михаил Булгаков текстом «древних» глав рассказывает нам о событиях, которым он был свидетелем. Из этого следует, что Булгаков скрывается не только за образами финдиректора Римского; врача в летнем пальто, из-под которого выглядывал белый халат; председателя жилтоварищества Босого; председателя МАССОЛИТА Михаила Берлиоза; поэта Ивана Бездомного и таинственного незнакомца на Патриарших прудах, но и за образом Левия Матвея.

Мастер

И не только за образом Левия Матвея стоит автор романа, но и за образом Мастера тоже он. Ведь не только Левий, который на пергаменте записывал историю жизни и изречения своего учителя, но и Мастер, который в своём романе о Понтии Пилате рассказал, как судили и приговорили к смерти Иешуа, был свидетелем тех московских событий, которые Михаил Афанасьевич положил в основу романа «Мастер и Маргарита».

Появившийся в конце 1966 года на страницах журнала «Москва» роман «Мастер и Маргарита» вызвал огромный интерес у тех, кто имел возможность с журнальным вариантом ознакомиться. Но число счастливых обладателей журнала было каплей в море в сравнении с населением огромной читающей страны. Книжный вариант увидел свет лишь в 1973 году. Книгу выпустило издательство «Художественная литература», но купить её мог далеко не каждый. Книга с тремя романами Михаила Булгакова – «Белая гвардия», «Театральный роман» и «Мастер и Маргарита» – продавалась в магазинах «Берёзка» за валюту и по чекам Внешпосылторга. Автором вступительной статьи к этому изданию был писатель Константин Симонов. О романе «Мастер и Маргарита» Симонов писал:

«Мастер и Маргарита» – одна из тех беспокойных книг, в которых разным людям разное нравится и, добавлю, разное не нравится; в которых, читая их, одно приемлют, с другим спорят, с третьим не соглашаются…

В мою, например, благодарную память после чтения романа глубже всего вторгся беспощадно точный рассказ об одном дне римского прокуратора Иудеи Понтия Пилата – этот роман в романе, психологический внутри фантастического.

Некоему факту, очевидно, так или иначе лёгшему в основу христианских легенд о жизни и гибели одного из раскольников той эпохи, одного из бунтарей против канонической иудейской религии, посвящено немало страниц во всех литературах мира. Реальная историческая основа христианских мифов приковывала к себе внимание многих писателей, бывших убеждёнными атеистами по своему мировозрению. …Принадлежал к ним и Булгаков.

…Его роман в романе – это история нищего проповедника Иешуа, которого Пилат склонен скорее спасти, чем казнить, но в итоге, под давлением обстоятельств, всё-таки отдаёт на казнь. С точки зрения своих масштабов это событие – всего-навсего мелкий эпизод в служебной деятельности Пилата, и Булгаков даёт это почувствовать с беспощадным реализмом. Однако в то же время этот исторически малозначительный для римского прокуратора эпизод становится в его жизни некоей психологической вехой.

…В повествовании Булгакова о Пилате и Иешуа рассказано о земных делах и земных людях. Булгаков принципиально далёк от поверхностных исторических аналогий. Он всегда брезговал этой литературной дешёвкой. Но глубина его психологического анализа поведения людей такова, что в этих главах «Мастера и Маргариты» перед нами не просто историческое повествование, а ещё и нравственная дилемма, заставляющая читателя думать о том, что такое мужество и трусость и где и как определяется в нашей жизни мера того и другого.

…После того как роман «Мастер и Маргарита» был опубликован на страницах журнала «Москва», о нём, а в связи с ним и о творчестве Булгакова, появилось в нашей печати множество статей.

При всём разнообразии высказанных в них взглядов и оценок я, помнится, однако не встретил ни одной, где бы негативно оценивался сам факт введения этой книги в обиход современного читателя.

В некоторых из статей разбирались и критиковались философские взгляды автора, порой – с излишней запальчивостью, но чаще – с должной исторической объективностью, исходя из верного взгляда, что, подобно тому как нельзя по своей прихоти улучшать или ухудшать историю, не пристало и задним числом, даже в самых благих целях, выпрямлять мировоззрение сложного и противоречивого писателя, три десятилетия назад покинувшего этот мир, не пережив и не узнав всего того, чем с тех пор умудрил нас наш собственный жизненный опыт».

Но в советской литературе тема Иисуса Христа была под запретом. Поэтому авторы тех критических статей, о которых пишет Константин Симонов, высказывались очень осторожно по поводу содержания «древних» глав романа.

С приходом гласности всё изменилось. Одним из первых, кто высказал точку зрения православного человека на роман Михаила Булгакова, был советский и российский философ, профессор Московской духовной академии Николай Константинович Гаврюшин. В статье «Литостротон, или Мастер без Маргариты», опубликованной в августовском номере журнала «Вопросы литературы» за 1991 год, Гаврюшин дал резко отрицательную оценку и писателю, и его роману. До сих пор представители церкви и верующие при обсуждении романа говорят, в общем-то, то же, о чём в своей статье писал Николай Константинович. Ниже процитирую то главное, что написано в его статье.

«…За спорами об источниках, мотивах и аллюзиях романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» незаметно оказались отодвинутыми на второй план вопросы о нравственном идеале произведения и образах, в которых он воплощён. Уже то обстоятельство, что главным героем – почти всерьёз – предлагают считать страдающего лунатизмом профессора Ивана Николаевича Понырева, достаточно свидетельствует о крайней неразборчивости темы.

Сколько бы ни выделялось планов в романе и как бы они ни именовались, бесспорно, что автор имел в виду показать отражение вечных, надвременных образов и отношений в зыбкой поверхности исторического бытия. С этой точки зрения внимание наше в первую очередь останавливают Иешуа – Иисус и Воланд – Сатана.

Образ Иисуса Христа как идеал нравственного совершенства неизменно привлекает многих писателей и художников. Одни из них придерживались традиционной, канонической его трактовки, основанной на четырёх Евангелиях и апостольских посланиях, другие тяготели к апокрифическим или попросту еретическим сюжетам. Как хорошо известно, М. Булгаков пошёл по второму пути. Был ли сделанный писателем выбор просто литературным приёмом, или он необратимым образом связан с его мировоззрением и основным замыслом романа?

Важно убедиться, что обращение М. Булгакова к апокрифу обусловлено именно сознательным и резким неприятием канонической новозаветной традиции.

Об апостоле и евангелисте Матфее, чтимом всеми христианами в лике святых, читатель романа получает первое представление со слов самого Иешуа Га-Ноцри: «…ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал». Стало быть, сам Иисус отвергает достоверность свидетельств Евангелия от Матфея. И в этом отношении он проявляет поразительное единство взглядов с Воландом – Сатаной: «…уж кто-кто, – обращается Воланд к Берлиозу, – а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в Евангелиях, не происходило на самом деле никогда…»

То, что мы читаем далее в романе Мастера о Понтии Пилате, в свою очередь очень далеко от евангельских рассказов.

Левий Матвей, производящий отталкивающее впечатление своей неуравновешенностью и умственной ограниченностью, сначала стремится убить Иешуа – Иисуса, чтобы избавить его от мучений; потом вместо Иосифа Аримафейского и без предварительного согласия властей снимает тело Иисуса с креста; после этого он одержим идеей убить предателя Иуду, но его опережают слуги Понтия Пилата…

Важно не только то, что есть в романе о Понтии Пилате, но и то, что обойдено в нем молчанием в сравнении с евангельским повествованием. В нём есть суд, казнь и погребение Иешуа – Иисуса, но нет его воскресения. Нет в романе и Девы Марии, Богородицы. Своего происхождения Га-Ноцри не знает: «…я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец…» Стало быть, Иисус вовсе даже не из богоизбранного племени, и напрасно апостол Матфей скрупулёзно перечисляет все колена родства «сына Давидова, сына Авраамия».

Земная безродность Иешуа-Иисуса логически связана с небесной. В романе есть «бог», но нет Бога Отца и Бога Сына. Иешуа – не Единородный Сын Божий, он… Но кто же он?..»

Взгляды на роман «Мастер и Маргарита», высказанные Константином Симоновым и Николаем Гаврюшиным, противоречат друг другу, но именно эти два подхода к событиям романа являются сейчас доминирующими. Однако мы уже выяснили, что Ершалаим в «древних» главах – это не библейский Иерусалим, и все описанные Булгаковом события происходят в современной писателю Москве. Поэтому оба взгляда на роман являются ошибочными изначально.

В следующих двух главах будет дан ответ на вопрос, кто же такой Иешуа Га-Ноцри, и у вас не останется сомнений, что Михаил Булгаков в условиях жесточайшей цензуры смог написать удивительное по красоте воплощения и злободневное религиозно-философское произведение.

Зададимся вопросом, почему действие романа начинается со встречи двух литераторов с незнакомцем именно на Патриарших прудах? Почему не у Чистых прудов или у стен Новодевичьего монастыря, рядом с которым тоже есть очень живописный пруд? Ведь окрестности Новодевичьего монастыря – это одно из самых любимых мест Михаила Булгакова в Москве. Может быть, потому, что писатель до переезда на Большую Пироговскую жил неподалёку от Патриарших прудов? Думаю, что нет. Ключевое слово в ответе на этот вопрос в названии прудов – Патриаршие.

Читателям не надо сообщать, откуда пришли к Патриаршим прудам два литератора, так как это никак не влияет на сюжет, и в последних редакциях романа об этом ничего не говорится. Но Михаил Булгаков шифрует реальные события, и, для того чтобы его шифры можно было разгадать, оставляет в тексте «Великого канцлера» информацию, откуда Берлиоз и Бездомный к Патриаршим прудам пришли.

«…Откупорив фруктовую, и секретарь, и поэт припали к стаканам. Фруктовая пахла одеколоном и конфетами. Друзей прошиб пот. Их затрясло. Они оглянулись и тут же поняли, насколько истомились, пока дошли с площади Революции до Патриарших».

То есть от революции к патриаршеству – вот то направление, которое с первых страниц задаёт Михаил Булгаков текстом главного своего произведения. Таким образом, писатель сразу готовит читателей к тому, что речь в романе пойдёт о патриаршестве, то есть о судьбе Русской Православной церкви, которая в послереволюционные годы переживала труднейший период своей истории. Впервые за многие века Российская власть отказывалась от сотрудничества с Церковью и взяла курс на борьбу с религией.

В марте 1922 года в городе Шуе власти применили войска против верующих, которые выражали свой протест в связи с изъятием церковных ценностей, и это привело к человеческим жертвам. Узнав о случившемся, Ленин 19 марта отправил Молотову секретное письмо, с которым следовало ознакомить только членов политбюро. Ниже приведу отрывок из этого письма.

«На Съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтребунала. На этом совещании провести секретное решение Съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не оста[на] вливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Если Ленин предлагает проучить церковнослужителей, «чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать», то Лев Давидович Троцкий, ознакомившись с письмом Ленина, в своей записке в политбюро от 30 марта 1922 года излагает план ликвидации Русской православной церкви. Троцкий предлагает вызвать в Церкви раскол, после чего уничтожить её по частям. Ниже приведены некоторые пункты из намеченного им плана.

«4. …Церковь, вся пропитанная крепостничеством, бюрократическими тенденциями, не успевшая проделать буржуазной реформации, стоит сейчас лицом к лицу с пролетарской революцией. Какова же может быть её дальнейшая судьба? Намечаются два течения: явно, открыто контрреволюционное с черносотенно-монархической идеологией и – «советское». Идеология «советского» духовенства, по-видимому, вроде сменовеховской, т. е. буржуазно-соглашательская.

5. Если бы медленно определяющееся буржуазно-соглашательское сменовеховское крыло церкви развилось и укрепилось, то она стала бы для социалистической революции гораздо опаснее церкви в её сегодняшнем виде. Ибо, принимая покровительственную «советскую» окраску, «передовое» духовенство открывает себе тем самым возможность проникновения и в те передовые слои трудящихся, которые составляют или должны составлять нашу опору.

6. Поэтому сменовеховское духовенство надлежит рассматривать как опаснейшего врага завтрашнего дня. Но именно завтрашнего. Сегодня же надо повалить контрреволюционную часть церковников, в руках коих фактическое управление церковью. В этой борьбе мы должны опереться на сменовеховское духовенство, не ангажируясь политически, а тем более принципиально.

7. Чем более решительный, резкий, бурный и насильственный характер примет разрыв сменовеховского крыла с черносотенным, тем выгодней будет наша позиция. Как сказано, под «советским» знаменем совершаются попытки буржуазной реформации православной церкви. Чтобы этой запоздалой реформации совершиться, ей нужно время. Вот этого-то времени мы ей не дадим, форсируя события, не давая сменовеховским вождям очухаться.

8. Компания по поводу голода для этого крайне выгодна, ибо заостряет все вопросы на судьбе церковных сокровищ. Мы должны, во-первых, заставить сменовеховских попов целиком и открыто связать свою судьбу с вопросами об изъятии ценностей, во-вторых, заставить довести их эту компанию внутри церкви до полного организационного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового собора и новых выборов иерархии.

9. Во время этой кампании мы должны сменовеховским попам дать возможность открыто высказываться в определённом духе. Нет более бешеного ругателя, как оппозиционный поп».

План Троцким, изложенный в его записке в политбюро, сразу стал воплощаться в жизнь. Начальник 6-го отделения Секретного отдела ГПУ Е.А. Тучков отчитывается летом 1922 года:

«…В основу нашей работы по борьбе с духовенством была поставлена задача: «борьба с тихоновским реакционным духовенством» и, конечно, в первую очередь, с высшими иерархами… Для осуществления этой задачи была образована группа, так называемая «Живая церковь», состоящая преимущественно из белых попов, что дало возможность поссорить попов с епископами, примерно, как солдат с генералами… По выполнении этой задачи… наступает период паралича единства Церкви, что, несомненно, должно произойти на Соборе, т. е. раскол на несколько церковных групп, которые будут стремиться осуществить и проводить в жизнь каждая свою реформу».

В январе 1923 года тот же Тучков, вернувшись из проверочной командировки, докладывает начальнику Секретного отдела ГПУ Самсонову:

«…В Вологде, Ярославле и Иваново-Вознесенске работа по церковникам идёт сносно, автокефального течения (так Тучков называет «тихоновцев». – А.Р. ) нет, хотя в Вологде и начиналось, но к моему приезду было уже ликвидировано. В этих губерниях не осталось ни одного правящего епархиального и даже викарного архиереев.

…В Петрограде работа по расколу среди церковников губотделом почти не велась, вследствие чего ряд наших директив по этому вопросу остался без исполнения, несмотря на то что почва для проведения этой работы в Питере была великолепная.

Оказалось, что бездеятельность губотдела в этой области заключалась в том, что проведением работы всецело ведал Отдел Управления губисполкома в лице тов. Кондратьева и его 2 помощников, которые конечно наших директив не читали и проводили свою политику, заключающуюся в осоветизировании церкви и поддержке наиболее популярных и видных среди мирян попов – в данном случае – автокефалистов…

После того как мною на специально созванном совещании в губисполкоме была сделана информация и выражена точка зрения Центра, тов. питерцы согласились и решили передать всю работу губотделу ГПУ, и к части жирных – попов-обновленцев, влить попов повульгарнее; автокефалий же ликвидировать путем ареста 4–5 человек».

Михаил Булгаков не читал, да и не мог читать секретного письма Ленина или секретную записку Троцкого. Не знал он и директивных указаний Центра губернским органам ГПУ. Но Михаил Афанасьевич видел, что у него на глазах происходит раскол Церкви и её притеснение со стороны властей, и понимал, что после нового раскола патриаршеская церковь может не возродиться. Михаил Булгаков, чей отец был профессором Киевской духовной академии, а оба деда были священниками, ясно осознавал, какая беда нависла над Россией.

Булгаков следил за ситуацией, сложившейся в Церкви. Вот запись в его дневнике от 11 июля 1923 года:

«11 июля

Среда

…Недавно же произошло ещё более замечательное событие: патриарх Тихон вдруг написал заявление, в котором отрекается от своего заблуждения по отношению к советской власти, объявляет, что он больше не враг ей и т. д.

Его выпустили из заключения. В Москве бесчисленные толки, а в белых газетах за границей – буря. Не верили… комментировали и т. д.

На заборах и стенах позавчера появилось воззвание патриарха, начинающееся словами: «Мы, Божьей милостью, Патриарх Московский и всея Руси…»

Смысл: советской власти он друг, белогвардейцев осуждает, но и живую церковь также осуждает. Никаких реформ в церкви, за исключением орфографии и стиля.

Невероятная склока теперь в Церкви. Живая церковь беснуется. Они хотели патриарха Тихона совершенно устранить, а теперь он выступает, служит etc».

В столь трудное время Михаил Афанасьевич нуждался в вере, нуждается в Христе. Об этом свидетельствует его запись в дневнике от 26 октября 1923 года:

«26 октября

Пятница. Вечер

…Сейчас я просмотрел «Последнего из могикан», которого недавно купил для своей библиотеки. Какое обаяние в этом старом сентиментальном Купере! Тип Давида, который всё время распевает псалмы, и навёл меня на мысль о Боге. Может быть, сильным и смелым он не нужен, но таким, как я, жить с мыслью о нём легче».

В черновиках романа, который был озаглавлен «Чёрный маг» и над которым Михаил Булгаков работал в 1928–1929 годах, есть сцена, когда после визита в нехорошую квартиру перепуганный буфетчик «Варьете» спешит в церковь к отцу Ивану, но, придя в храм, к своему ужасу, узнаёт, что церкви-то уже нет…

«Как сумасшедший поскакал по ступенькам буфетчик и внизу уже вздумал перекреститься. Лишь только он это сделал, как берет взвыл диким голосом, спрыгнул у него с головы и галопом взвился вверх по лестнице.

«Вот оно что!» – подумал буфетчик, бледнея. Уже без головного убора он выбежал на расплавленный асфальт, зажмурился от лучей, уже не вмешиваясь ни во что, услыхал в левом корпусе стекольный бой и женские визги, вылетел на улицу, не торгуясь в первый раз в жизни, сел в извозчичью пролётку, прохрипел:

– К Николе…

Извозчик рявкнул: «Рублик!» Полоснул клячу и через пять минут доставил буфетчика в переулок, где в тенистой зелени выглянули белые чистенькие бока храма. Буфетчик ввалился в двери, перекрестился жадно, носом потянул воздух и убедился, что в храме пахнет не ладаном, а почему-то нафталином. Ринувшись к трём свечичкам, разглядел физиономию отца Ивана.

– Отец Иван, – задыхаясь буркнул буфетчик, – в срочном порядке… об избавлении от нечистой силы…

Отец Иван, как будто ждал этого предложения, тылом руки поправил волосы, всунул в рот папиросу, взобрался на амвон, глянул заискивающе на буфетчика, осатаневшего от папиросы, стукнул подсвечником по аналою…

«Благославен Бог наш…» – подсказал мысленно буфетчик начало молебных пений.

– Шуба императора Александра Третьего, – нараспев начал отец Иван, – ненадёванная, основная цена 100 рублей!

– С пятаком – раз, с пятаком – два, с пятаком – три!.. – отозвался сладкий хор кастратов с клироса из тьмы.

– Ты что ж это, оглашенный поп, во храме делаешь? – суконным языком спросил буфетчик.

– Как что? – удивился отец Иван.

– Я тебя прошу молебен, а ты…

– Молебен. Кхе… На тебе… – ответил отец Иван. – Хватился! Да ты откуда влетел? Аль ослеп? Храм закрыт, аукционная камера здесь!

И тут увидел буфетчик, что ни одного лика святого не было в храме. Вместо них, куда ни кинь взор, висели картины самого светского содержания.

– И ты, злодей…

– Злодей, злодей, – с неудовольствием передразнил отец Иван, – тебе очень хорошо при подкожных долларах, а мне с голоду прикажешь подыхать? Вообще не мучь, член профсоюза, и иди с Богом из камеры…

Буфетчик оказался снаружи, голову задрал. На куполе креста не было. Вместо креста сидел человек, курил».

Этот эпизод из ранней редакции романа Михаил Афанасьевич напишет в конце 20-х годов. А в начале 20-х годов – точнее, в конце 1922 года – вышел первый номер центральной еженедельной газеты «Безбожник», которая вскоре стала журналом под этим же названием. Сразу вокруг этой газеты сложилась сеть корреспондентов и читателей, и уже в декабре 1924 года Оргбюро ЦК РКП(б) поддержало создание всесоюзного безбожного общества во главе с Емельяном Ярославским (Губельманом).

Первый номер журнала «Безбожник» за 1925 год вышел 4 января, и он открывался передовой статьёй Николая Бухарина «На борьбу с международными богами». В этой статье Бухарин сделал целый ряд «предложений»:

«…добраться и до небесных корон, взять на учёт кое-кого на небе. Для этого нужно прежде всего начать с выпуска противобожественных прокламаций, с этого начинается великая революция. Правда, у богов есть своя армия и даже, говорят, полиция: архистратиги разные. Георгии Победоносцы и прочие георгиевские кавалеры. В аду у них настоящий военно-полевой суд, охранка и застенок. Но чего же нам-то бояться? Не видали мы, что ли, этаких зверей и у нас на земле? Так вот, товарищи, мы предъявляем наши требования: отмена самодержавия на небесах; …выселение богов из храмов и перевод их в подвалы (злостных – в концентрационные лагеря); передача главных богов как виновников всех несчастий суду пролетарского ревтрибунала…»

В то время, когда борцы с религией со страниц своих изданий ведут антирелигиозную пропаганду, Михаил Афанасьевич вечером 5 января 1925 года, то есть на следующий день после выхода «Безбожника» со статьёй Николая Бухарина, записывает в своём дневнике:

«5 января (1925 года. – А.Р.).

…Сегодня специально ходил в редакцию «Безбожника». Она помещается в Столешниковом переулке, вернее, в Космодемьяновском, недалеко от Моссовета. Был с М[ишей] С[тоновым], и он очаровал меня с первых же шагов.

– Что, вам стёкла не бьют? – спросил он у первой же барышни, сидящей за столом.

– То есть как это? (растерянно). – Нет, не бьют (зловеще).

– Жаль.

Хотел поцеловать его в его еврейский нос. Оказывается, комплекта за 1923 год нету. С гордостью говорят – разошлось. Удалось достать 11 номеров за 1924 год. 12-й ещё не вышел. Барышня, если можно так назвать это существо, дававшее мне его, неохотно дала мне его, узнав, что я частное лицо.

– Лучше бы я его в библиотеку отдала.

Тираж, оказывается, 70 000, и весь расходится. В редакции сидит неимоверная сволочь, выходит, приходит; маленькая сцена, какие-то занавесы, декорации… На столе, на сцене, лежит какая-то священная книга, возможно Библия, над ней склонились какие-то две головы.

– Как в синагоге, – сказал М[иша Стонов], выходя со мной.

…Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера «Безбожника», был потрясён. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне. Соль в идее, её можно доказать документально: Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Нетрудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены».

Но до середины двадцатых годов у Михаила Булгакова не было уверенности, что у него хватит сил и таланта, чтобы описать трагедию русского православия.

«30 сентября (1924 года. – А.Р.).

В литературе я медленно, но все же иду вперёд. Это я знаю твёрдо. Плохо лишь то, что у меня никогда нет ясной уверенности, что я действительно хорошо написал. Как будто плёнка какая-то застилает мой мозг и сковывает руку в то время, когда мне нужно описать то, во что я так глубоко и по-настоящему (это-то я твёрдо знаю) проникаю мыслью и чувством».

Уверенность к Булгакову придёт, когда в 1926 году он получил от художницы Натальи Ушаковой в подарок повесть Александра Чаянова «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей». Наталья Ушакова оформляла одно из изданий этой повести и подарила один экземпляр Михаилу Афанасьевичу, так как рассказ о появившемся в Москве некоем Венедиктове ведёт главный герой повести по фамилии Булгаков. Венедиктов в повести Чаянова обладает дьявольскими способностями: он умеет управлять некоторыми людьми. Повесть Булгакову очень понравилась, и он начал обдумывать сюжет романа, одним из персонажей которого будет появившийся в Москве Воланд.

Никакого «евангелия от Сатаны» Михаил Булгаков не писал и не собирался писать. Михаил Афанасьевич был единственным из писателей, который в столь сложное время взялся рассказать о послереволюционных гонениях на Церковь на страницах литературного произведения. В «древних» главах романа потому нет двенадцати апостолов, а есть только Левий Матвей, который в одиночку следует за Иешуа и всё увиденное записывает на пергаменте, что и Михаил Булгаков в одиночку фиксирует трагедию Русской православной церкви. Другие российские писатели – как в самой России, так и уехавшие за границу – в те годы писали романы и повести о сражениях Гражданской войны, о метаниях интеллигенции, о коллективизации, индустриализации и на другие подобные темы. И только Михаил Булгаков пишет роман, главной темой которого является трагедия русского православия. И это надо в первую очередь иметь в виду тем, кто считает, что Булгаков в своём романе глумится над христианством.

Статьи, подобные той, которую ранее опубликовал на страницах «Безбожника» теоретик марксизма Николай Бухарин, находили широкую поддержку в стране, особенно среди молодёжи, что наглядно проявилось в пасхальную ночь 1929 года. Пасха 1929 года пришлась на 5 мая. И именно в эту пасхальную ночь с 4-го на 5 мая Московский совет Союза безбожников организовал на улицах и площадях города многотысячное карнавальное шествие своих сторонников, которые несли факелы и антирелигиозные плакаты. Параллельно с этим проходил факельный велопробег велосипедистов-безбожников. Вот что писала об этом антирелигиозном шествии газета «Известия» в рубрике «Московская жизнь. Москва в ночь на 5 мая»:

«В ночь на 5 мая вся Москва была на улице. Всю ночь шла упорная борьба между старой и новой Москвой. Между старым и новым бытом. Лагерь старого концентрировался в церквах. Здесь было немало божьих стариков и старух, были благородные дамы в старомодных платьях и расфуфыренные люди в белых перчатках – люди без определённых занятий – словом всё то, что осталось непереработанным от старого.

Всё здоровое и молодое, большая часть населения, было вне и против церкви: на площадях, на улицах, в театрах, клубах и кино. Здесь были и пожилые, и молодые рабочие, работницы с детьми, красноармейцы, служащие. Масса сконцентрировалась главным образом на крупнейших площадях: Каланчёвской, Серпуховской, площади Коммуны, Калужской и других.

Каланчёвская площадь была заполнена ещё с девяти часов вечера. На первомайской трибуне разместился усиленный духовой оркестр. Около 10 тысяч человек слушали музыку. У Октябрьского вокзала был установлен оркестр.

Центральным местом народного гулянья стала площадь Коммуны. Сюда пришла самая большая карнавальная группа с факелами, музыкой и инсценировками. Впереди шли факельщики. За ними загримированные комсомольцы, представляющие похороны Пасхи. На носилках несли все пасхальные атрибуты: кулич, пасху, яйцо и закуски. Остальные участники похорон – их было несколько тысяч – шли с песнями, неся с собой карикатуры и светящиеся маски. Две маски олицетворяли нерушимый союз церкви с буржуазной властью: римского папу и Муссолини. На большом щите был представлен наш отечественный пьяница, обвитый зелёным змием. Над все этим старьём возвышался красный плакат с надписью: «Культурная революция сметёт старый религиозный дурман». У храма Христа собрались больше 10 тысяч человек. Скопились все у громкоговорителя и кинопередвижки. До самого утра по городу раскатывали декорированные автомобили и трамвай, с песнями и плясками ходили комсомольцы».

Но почему именно в 1929 году был организован подобный антирелигиозный шабаш? Дело в том, что через месяц после Пасхи – 12 июня 1929 года – в Москве должен был открыться съезд безбожников, на котором это движение получило название «Союз воинствующих безбожников». Устраивать подобные массовые мероприятия своих сторонников накануне съездов – это фирменный стиль большевистского руководства. Не забыли организаторы съезда и о подрастающем поколении, учредив для юных граждан организацию «Юных воинствующих безбожников». Перед делегатами съезда с речами выступили Анатолий Луначарский, Николай Бухарин, Максим Горький, Демьян Бедный, Владимир Маяковский.

Чем сильней в конце 20-х – начале 30-х годов идёт давление на Церковь, тем глубже погружается Булгаков в работу над романом. На смену одним персонажам приходят другие; «московские» главы пополняются всё новыми и новыми эпизодами; с появлением рядом с Михаилом Булгаковым Елены Сергеевны Шиловской, которая представлена в романе в образе Маргариты, «древние» главы дополняются рассказом о том, как Пилат отомстил Иуде, предавшему Иешуа.

Многое менялось в романе за время его написания. Павел Попов, который познакомился с Булгаковым в конце 1926 года и которому был известен самый первый вариант романа, совершенно не узнал роман, когда в конце тридцатых годов Михаил Афанасьевич вновь его с ним ознакомил.

Тема гонений на Церковь является главной темой романа «Мастер и Маргарита». Сюжетные действия «московских» глав – лишь иллюстрация того, во что превращается общество, в основе идеологии которого лежит атеизм. Но надо ещё убедиться, что за образом Иешуа в романе Булгакова стоит Церковь. Об этом речь пойдёт в следующей главе.

Прежде чем дать свои объяснения, кто в романе «Мастер и Маргарита» скрывается за образами персонажей «древних» глав, необходимо разъяснить читателям, что в христианстве подразумевается под таким понятием, как «симфония властей», и рассказать, как в ноябре 1917 года на Поместном соборе после почти двухсотлетнего перерыва у Православной Российской Церкви вновь появился патриарх. Им стал митрополит Московский Тихон.

«Симфония» в переводе с греческого означает «созвучие». В христианстве термин «симфония властей» описывает идеальные отношения между церковной и государственной властью. При этом христианство учит, что полная симфония в отношениях государственной власти и церкви неосуществима. Но и церковь, и власть должны стремиться к симфоническим отношениям.

В первые века после зарождения христианства те, кто исповедовал Христа, подвергались гонениям, и складываться симфония в отношениях между христианской церковью и государственной властью начала только после издания в 313 году эдикта императора Константина, даровавшего свободу христианам. Позднее – в 534 году – формула «симфонии властей» была изложена в VI новелле Кодекса законов византийского императора Юстиниана I. Вот что сказано в этой новелле:

«Величайшие блага, дарованные людям высшей благодатью Божией, суть священство и царство, из которых первое заботится о божественных делах, а второе руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому ничто не лежит так на сердце царей, как честь священнослужителей, которые со своей стороны служат им, молясь непрестанно за них Богу. И если священство будет во всем благоустроено и угодно Богу, а государственная власть будет по правде управлять вверенным ей государством, то будет полное согласие между ними во всём, что служит на пользу и благо человеческого рода».

Но ни о какой симфонии между Русской православной церковью и советской властью в послереволюционной России не могло быть и речи. Вместо диалога с Церковью советское правительство взяло курс на искоренение православия с заменой его новой религией – марксизмом, основой которого является атеизм.

Патриаршество было отменено в России 25 января 1721 года указом царя Петра I, в котором учреждалась Духовная коллегия, впоследствии переименованная в Святейший правительствующий синод – государственный орган высшей церковной власти. Главами Синода являлись обер-прокуроры, которые назначались государем из числа не духовных, а светских лиц. То есть царь, по примеру протестантских монархий, стал во главе Русской церкви. Чуть позже Пётр I в опубликованном регламенте Духовной коллегии следующим образом изложил причину принятия такого решения, которое исключает какие-либо возражения по поводу проводимых им реформ со стороны епископа-предстоятеля Православной Церкви:

«От соборного правления можно не опасаться Отечеству мятежей и смущения, каковые происходят от единого собственного правителя духовного».

Поместный собор Православной Российской Церкви (первый Поместный собор с конца XVII века) открылся 15 (28) августа 1917 года в Успенском соборе Московского Кремля. Рабочие заседания Собора шли долго – до 7 (20) сентября уже следующего 1918 года, и важнейшим его решением было восстановление патриаршества, положившее конец синодальному периоду в истории Церкви.

Из трёх кандидатов, пользующихся наибольшим авторитетом у членов Собора и отобранных путём многократного голосования, патриархом был избран митрополит Московский Тихон, хотя он только третьим вошёл в число тех, кого готовы были поддержать участники голосования. Окончательный выбор проводился не путём голосования, а по жребию, так как только Бог мог указать на лучшего. Вот что пишет о состоявшемся в 1917 году выборе патриарха протоирей Георгий Митрофанов в своей книге «История Русской православной церкви»:

«Конечно, избрание патриархом Тихона (Белавина) для многих было неожиданностью, потому что безусловное лидирование при голосовании архиепископа Антония (Храповицкого) уже приучило к мысли о том, что именно его Господь и укажет. Но получилось иначе. Впоследствии митрополит Антоний писал о том, что Господь указал лучшего, что если бы его, Антония, избрали в этот момент, то, наверное, он бы не сумел отстоять должным образом интересы Церкви и занял бы активную антибольшевистскую позицию, именно политическую позицию, а не духовную, и Церковь была бы уничтожена ещё в годы Гражданской войны физически.

…О трёх кандидатах в патриархи говорили, что был среди них самый умный – архиепископ Антоний; самый строгий – архиепископ Арсений; самый добрый – митрополит Тихон. Избрали самого доброго в самое жестокое время».

Иешуа Га-Ноцри

За образом Иешуа, который обращается к прокуратору со словами «добрый человек», просматривается патриарх Тихон. О доброте недавно избранного патриарха не мог не знать Михаил Булгаков, который в начале 20-х годов работал журналистом и писал репортажи и фельетоны в газету «Гудок», поэтому был в курсе текущих событий. Однако Иешуа в романе – это всё-таки не Тихон.

Напомню вам, что когда Левий Матвей заболел, то Иешуа ушёл один, оставив больного Левия у огородника. Левий Матвей вновь увидел Иешуа уже в Ершалаиме в день казни. Ранее мы выяснили, что в романе Булгакова за образом Левия скрывается сам автор «Мастера и Маргариты», который из-за болезни остался во Владикавказе, когда оттуда уходила Добровольческая армия. Но из Владикавказа вместе с частями Добровольческой армии уходила Церковь, и на смену ей приходил воинствующий атеизм. Патриарх же Тихон всю Гражданскую войну был в Москве, то есть постоянно находился на территории советской власти. Иешуа в романе «Мастер и Маргарита» – это Церковь, но отвечает Церковь на вопросы прокуратора Пилата словами своего епископа-предстоятеля, то есть патриарха Тихона. Чтобы у вас не было сомнений, что за образом Иешуа стоит Церковь, подробно остановлюсь на некоторых моментах допроса Иешуа прокуратором Понтием Пилатом.

Прокуратор прежде всего хочет узнать, кто перед ним, и в одном из ответом пленника ясно читается, что Иешуа – не патриарх Тихон и вообще не человек, а Церковь.

«… – Имя?
… – Иешуа, – поспешно ответил арестант.

– Прозвище есть?

– Га-Ноцри.

– Откуда ты родом?

– Из города Гамалы, – ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на север, есть город Гамала.

– Кто ты по крови?

– Я точно не знаю, – живо ответил арестованный, – я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец…»

Патриарх Тихон, который родился в приходе Воскресенской церкви погоста Клин Торопецкого уезда Псковской губернии в семье потомственного священника, никогда бы не сказал, что его отец сириец. Чтобы понять, почему Иешуа ответил Пилату: «Мне говорили, что мой отец был сириец», – надо вспомнить историю апостола Павла.

Апостол Павел не входил в число тех двенадцати апостолов, которые сопровождали Христа при Его земной жизни. Он даже не входил в число тех семидесяти апостолов, которые после Его смерти на кресте отправились проповедовать Воскресение. Но при этом, наряду с апостолом Петром, апостол Павел назван первоверховным апостолом за его вклад в создание Церкви.

Из 27 книг в каноне Нового Завета больше половины написаны самим Павлом, и из этих книг мы многое о нём узнаём. Ниже приведён отрывок из статьи об апостоле Павле на сайте «Большой российской энциклопедии 2004–2017», содержание которого основано на новозаветных текстах.

«Савл был строгим ревнителем иудейской веры и гонителем недавно возникшего христианства. Будучи свидетелем смерти в Иерусалиме первомученика Стефана, одобрял его убийство. От Синедриона Савл получил полномочия преследовать христиан в Дамаске. Однако по пути в Дамаск он пережил чрезвычайно мистический опыт встречи с воскресшим Иисусом Христом. Это эпизод привёл его к обращению в христианство, он был крещён и с именем Павел стал ревностным проповедником прежде гонимого им учения. Из Дамаска на 3 года отправился в Аравию, затем вернулся в Дамаск и вскоре посетил Иерусалим, где познакомился с апостолами Петром и Иаковом, братом Господним, заручившись их поддержкой своей миссии среди язычников. Павел стал известен в истории Церкви именно как «апостол язычников».

Из текста приведённого отрывка становится ясно, почему Иешуа говорит, что его отец сириец. Во-первых, русские до принятия христианства были язычниками, а Павла называют апостолом язычников. Но второе, и главное, что по пути в сирийский город Дамаск Савл пережил мистический опыт встречи с воскресшим Христом, после чего перестал быть гонителем христиан и взял себе имя Павел. То есть он как бы заново родился в Сирии под другим именем. Поэтому в зашифрованном романе «Мастер и Маргарита» Русская православная церковь, отвечая на вопрос прокуратора, говорит, что её отцом был сириец.

Продолжая допрашивать пленника, Пилат задаёт Иешуа следующий вопрос:

«– Не знаешь ли ты таких, – продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, – некоего Дисмаса, другого – Гестаса и третьего – Вар-раввана?

– Этих добрых людей я не знаю, – ответил арестант.

– Правда?

– Правда.

– А теперь скажи мне, что это ты всё время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?

– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.

– Впервые слышу об этом, – сказал Пилат, усмехнувшись, – но, может быть, я мало знаю жизнь!.. Можете дальнейшее не записывать, – обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: – В какой-нибудь из греческих книг ты прочёл об этом?

– Нет, я своим умом дошёл до этого.

– И ты проповедуешь это?

– Да».

Христос принёс на землю любовь. Он учил, что надо любить даже врагов своих. Но дойти до этой мысли простым человеческим умом невозможно. Поэтому в процитированном отрывке за образом Иешуа не может стоять патриарх Тихон. Любой человек, путь даже такого ума, как патриарх, не смог бы самостоятельно дойти до столь глубокого понимания добра без знакомства с Евангелиями, в которых зафиксированы слова Христа о любви. Продолжая дело Христа, Церковь проповедует любовь.

В сцене допроса есть ещё один эпизод, который доказывает, что за образом Иешуа надо видеть не человека, а Церковь. Это тот эпизод, когда Иешуа Га-Ноцри возражает Пилату, который посчитал, что он может перерезать волосок, на котором висит жизнь стоящего перед ним пленника.

«– Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить… или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?

– Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?

– О да, ты не похож на слабоумного, – тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, – так поклянись, что того не было.

– Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? – спросил, очень оживившись, развязанный.

– Ну, хотя бы жизнью твоею, – ответил прокуратор, – ею клясться самое время, так как она весит на волоске, знай это.

– Не думаешь ли ты, что ты её подвесил, игемон? – спросил арестант. – Если это так, ты очень ошибаешься.

Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:

– Я могу перерезать этот волосок.

– И в этом ты ошибаешься, – светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, – согласись, что перерезать волосок уж наверное может лишь тот, кто подвесил».

Если бы за образом Иешуа скрывался какой-то человек, то его возражение, что прокуратор не в силах перерезать волосок, на котором висит жизнь какого-то бродячего философа, вызывает по меньшей мере удивление. Однако смысл ответа Иешуа Га-Ноцри становится понятен, если вспомнить слова Спасителя, с которыми Христос обратился к Петру и которые приведены в Евангелие от Матфея:

«…и Я говорю тебе: ты – Пётр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её» [Мф. 16; 18].

То есть Иисус Христос заверяет своего ученика Петра, что никакой прокуратор, никакой вождь или тиран не сможет уничтожить Церковь. Поэтому возражение Иешуа Пилату, который уверен, что может перерезать волосок, на котором висит жизнь пленника, доказывает, что за образом Иешуа Га-Ноцри в романе «Мастер и Маргарита» стоит Русская Православная Церковь.

Большевистская власть, действуя в соответствии с планом Ленина – Троцкого, будет закрывать патриаршие приходы, арестовывать и расстреливать священников и мирян, помогать «обновленцам» в захвате церковной власти, но истинную Церковь большевики уничтожить не могут. Об этом, вслед за Христом, говорит и Михаил Булгаков словами Иешуа.

Когда прокуратор, закончив допрос, уже готов принять решение, что обвиняемый не призывал к мятежу, секретарь передаёт Пилату пергамент, на котором записаны слова странствующего философа по поводу существующей власти, то сразу перед глазами Понтия Пилата проплывает видение,

«что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо неё появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец. На лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью. Запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризной губой.

…Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!..» – потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то бессмертии, причём бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску».

Обратите внимание, не Иешуа меняется в лице, а голова арестанта уплыла куда-то, и от вида этой новой головы у Пилата появляются короткие, бессвязные и необыкновенные мысли, что не только он погиб, но погибли все.

В этом коротком эпизоде Булгаков сообщает читателям романа, что человек, скрывающийся за образом Понтия Пилата, пришёл в ужас от одной только мысли, что вместо патриаршей церкви в России будет церковь обновленческая. То, что перед глазами человека, скрывающегося в «Мастере и Маргарите» за образом Пилата, вместо православной церкви возникла церковь обновленческая, подтверждается аналогичным эпизодом из редакции романа «Копыто инженера»

«Пилат взвёл глаза на арестованного, но увидел не его лицо, а лицо другое. В потемневшем дне по залу проплыло старческое, обрюзгшее, беззубое лицо, бритое, с сифилитической болячкой, разъедающей кость на жёлтом лбу, с золотым редкозуюбым венцом на плешивой голове. Солнце зашло в душе Пилата, день померк».

Появившееся в «Копыте инженера» изуродованное лицо, во-первых, бритое, и, во-вторых, ясно сказано, что оно с сифилитической болячкой, разъедающей кость на жёлтом лбу . Но основные, наиболее неприемлемые новшества, которые вводили в своей церкви обновленцы, были, во-первых, разрешение священникам и епископам брить бороды – поэтому появившееся перед Пилатом лицо бритое, во-вторых, епископам разрешалось вступать в брак, а священнику разрешался повторный брак, причём в жёны можно было брать и вдову. То есть церковнослужители в этом плане становились почти мирянами, а значит, венерические болезни мирян скоро станут болезнями и иерархов обновленческой церкви.

В мае 1922 года патриарха Тихона обвинили в контрреволюционной деятельности и перевели с подворья Сретенского монастыря, где он содержался под домашним арестом, в Донской монастырь. Из отведённых патриарху помещений Донского монастыря ему запрещалось выходить даже на улицу. В заточении патриарх Тихон провёл больше года.

В мае 1923 года сторонники церковного обновления собрали собор, на котором патриаршество в России было упразднено, а патриарх Тихон был низложен из сана. Это уже был раскол.

16 июня 1923 года, находясь в Донском монастыре, патриарх пишет в Верховный суд РСФСР заявление, в котором признаёт свою вину перед Советской властью и просит освободить его из-под стражи. Через двенадцать дней газета «Известия» публикует Обращение патриарха к архипастырям, пастырям и пасомым Православной Церкви Российской. В нём, в частности, говорилось:

«Более года прошло, как вы, отцы и братья, не слышали слова моего… Тяжёлое время переживали мы, и особенно тяжесть эта сказалась на мне в последние месяцы. Вы знаете, что бывший у нас Собор месяц тому назад постановил лишить меня не только сана Патриарха, но даже монашества, как «отступника от подлинных заветов Христа и предателя Церкви». Когда депутация собора объявила мне такое решение, я выразил протест, так как признал приговор неправильным и по форме и по существу. По апостольскому правилу 74, епископ зовётся на суд епископами; если он не послушает, зовётся вторично через посылаемых к нему двух епископов, если опять не послушает, зовётся в третий раз через двух, и, когда не явится, Собор произносит над ним решение, и он да не мнится выходу имети, бегая от суда. А меня не только не звали на суд, а даже не извещали о предстоящем суде, без чего формально и приговор не имеет силу и значения.

Что касается существа дела, то мне ставят в вину, будто я «всю силу своего морального и церковного авторитета направлял на ниспровержение существующего гражданского и общественного строя нашей жизни». Я, конечно, не выдавал себя за такого поклонника Советской власти, какими объявляют себя церковные обновленцы, возглавляемые нынешним Высшим Церковным Советом, но зато я и далеко не такой враг её, каким они меня выставляют. Если в первый год существования Советской власти допускал иногда резкие выпады против неё, то делал это вследствие своего воспитания и господствующей на бывшем тогда Соборе ориентации.

…Я, впрочем, ещё в начале 1919 года старался отмежевать Церковь от царизма и интервенции, а в сентябре того же 1919 года выпустил к архипастырям и пастырям воззвание о невмешательстве Церкви в политику и о повиновении распоряжений Советской власти, буде они не противны вере и благочестию. …Отсюда видно, что я не такой контрреволюционер, как меня представляет Собор.

Всё это, конечно, мною было бы раскрыто на Соборе, если бы меня туда позвали и спросили, как и следовало, чего, однако, не сделали.

…Что касается моего отношения к Советской власти в настоящее время, то я уже определил его в своём заявлении на имя Верховного суда, который я прошу изменить меру пресечения, то есть освободить из-под стражи. В том преступлении, в котором я признаю себя виновным, по существу, виновно то общество, которое меня, как Главу Православной Церкви, постоянно подбивало на активные выступления тем или иным путём против Советской власти. Отныне я определённо заявляю всем тем, что их усилие будет совершенно напрасным и бесплодным, ибо я решительно осуждаю всякое посягательство на Советскую власть, откуда бы оно ни исходило. Пусть все заграничные и внутренние монархисты и белогвардейцы поймут, что я Советской власти не враг. Я понял всю ту неправду и клевету, которой подвергается Советская власть со стороны её соотечественников и иностранных врагов и которую они устно и письменно распространяют по всему свету…»

Кроме публикации в газете «Известия», обращение патриарха расклеивали на стенах и заборах, чтобы как можно больше верующих были проинформированы о позиции патриарха Тихона по отношению к советской власти. Обращение патриарха к верующим, в котором ясно читается, что признавший свои ошибки патриарх Тихон готов выстраивать отношения с советской властью, то есть перейти к установке с ней симфонических отношений, в романе «Мастер и Маргарита» зашифровано в короткой фразе Иешуа, который предлагает Пилату отложить все дела и выйти на природу, где они могли бы спокойно поговорить:

«– Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнётся… – арестант повернулся, прищурился на солнце, – ближе к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно бы поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека».

Но советская власть проигнорировала предложение патриарха Тихона и не вступила с Церковью в диалог.

Ещё одним интересным моментом в сцене допроса пленника являются разъяснения, которые даёт Иешуа по поводу личности Левия Матвея и по поводу того, что Левий Матвей записывает на своём пергаменте.

«– Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, – произнёс Пилат мягко и монотонно, – за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

– Нет, нет, игемон, – весь напрягаясь в желании убедиться, говорил арестованный, – ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в его пергамент и ужаснулся. Решительно ничего, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты, бога ради, свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

– Кто такой? – брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.

– Левий Матвей, – охотно объяснил арестант, – он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнёсся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, – тут арестант усмехнулся, – я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово…

Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивлённый взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.

– …однако, послушав меня, он стал смягчаться, – продолжал Иешуа, – наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдёт со мной путешествовать…»

Из слов Иешуа о Левии Матвее трудно понять, был ли Михаил Булгаков верующим человеком. С точки зрения Церкви, видимо, не был. Но то, что Булгаков для себя решил, что он не будет сочинять угодные властям и сулящие деньги литературные произведения, а будет идти за Русской православной церковью, ясно читается в объяснениях, которые даёт Иешуа по поводу личности Левия Матвея.

Михаил Афанасьевич на страницах своего романа выскажет собственные мысли о том, с чего надо начинать выстраивать симфонические отношения между Церковью и советской властью. Однако Иешуа (то есть Церковь) ужасается записям Левия Матвея (то есть роману Булгакова, где одним из главных персонажей является Сатана) и просит Левия сжечь свой пергамент. Но Михаил Булгаков писал свой роман не для представителей Церкви, а для Власти. Вернее, для одного человека во власти – для Сталина.

Понтий Пилат

Пилат, допросив Иешуа, приходит к выводу, что пленник не виновен в подстрекательстве к мятежу, и принимает решение Иешуа освободить от приговора, вынесенного синедрионом.

Но выясняется, что, кроме обвинений в мятеже, Иешуа высказывал оскорбительные мысли по поводу власти императора Тиберия и говорил, что «всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Что человек перейдёт в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть».

Узнав об этом, Пилат понимает, что в предстоящем разговоре с председателем синедриона иудейским первосвященником Каифой, тот будет настаивать на смерти не разбойника Вар-раввана, а невиновного в подстрекательствах к мятежу Иешуа Га-Ноцри. Так и происходит. Первосвященник грозит прокуратору, что если не будет освобождён разбойник Вар-равван, то Каифа известит императора Тиберия, что Пилат нарушил закон и отказался утверждать решение синедриона, по которому из двух осуждённых должен быть освобождён Вар-равван. Пилат не может нарушить закон и, выйдя к собравшейся на площади толпе, объявляет, что властью, данной ему, он принял решение, в связи с наступающим праздником Пасхи, освободить Вар-раввана.

Но при этом, ещё до оглашения приговора, прокуратор предупреждает Каифу, что за смерть невинного Иешуа он будет мстить и первосвященнику, и синедриону. После казни Понтий Пилат поручает начальнику своей тайной службы Афранию убить синедрионского осведомителя Иуду, который донёс на Иешуа.

Так как мы уже разгадали, что за образом Иешуа в романе стоит Русская Православная Церковь, которая словами своего патриарха ведёт разговор с Властью, то за образом Понтия Пилата должен стоять кто-то из руководителей страны. И первое имя, которое приходит на ум, это имя Иосифа Сталина.

В общем-то, это верно. Сталинские чистки 1930-х годов в романе-хронике Михаила Булгакова зашифрованы как месть прокуратора первосвященнику Каифе и его синедриону за смерть Иешуа. И всё-таки считать, что за образом Пилата стоит Сталин, это неверный ответ. Вернее, не совсем верный. Правильный ответ такой: за образом Понтия Пилата в романе «Мастер и Маргарита» стоят два лидера Советского государства – Ленин и Сталин.

В том, что, кроме Сталина на страницах «Мастера и Маргариты» присутствует ещё и Ленин, можно убедиться, если, во-первых, внимательно прочитать допрос Иешуа Пилатом и, во-вторых, вдуматься в содержание последней главы романа, в которой Мастер, заканчивая свой роман, освобождает сидящего среди камней Пилата от многовекового одиночества.

«Древние» главы начинаются с рассказа о том, какую нестерпимую головную боль испытывает Пилат от запаха розового масла.

«Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожаного снаряжения и пота от конвоя примешивается проклятая розовая струя.

…О боги, боги, за что вы наказываете меня?.. Да, нет сомнений, это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь… гемикрания, при которой болит полголовы… от неё нет средств, нет никакого спасения… попробую не двигать головой…»

Из-за того, что Пилат испытывает боль, он хочет, чтобы боль испытал и пленник, которого он вынужден сейчас допросить. Поэтому прокуратор приказывает кентуриону Крысобою наказать Иешуа за то, что, обращаясь к Пилату, Иешуа назвал прокуратора добрым человеком.

Резкий тон вопросов, которые задаёт Пилат, продолжается, до тех пор пока Иешуа Га-Ноцри каким-то непонятным прокуратору образом вылечивает Пилата от головной боли. После этого перед читателями романа уже другой Пилат. Вернее, с того момента, как головная боль у прокуратора прошла, за образом Пилата скрывается уже другой человек, разительно отличающийся от первого, у которого нестерпимо болела голова. И хотя Га-Ноцри уверяет Пилата, что он не врач, но прокуратор понимает, что стоящий перед ним пленник – искусный лекарь и его необходимо спасти. Второй Пилат, в отличие от первого, от головных болей не мучается, доброжелательно расспрашивает пленника и приходит к выводу, что странствующий философ не подстрекал к мятежу. Этот второй Пилат даже вступит в конфликт с первосвященником Каифой, который будет настаивать на смерти Иешуа.

Два Пилата в сцене допроса Иешуа, которые по-разному ведут себя с пленником, это Ленин и Сталин.

Секретное письмо Ленина Молотову о том, что изъятие ценностей из монастырей и церквей «должно быть проведено с беспощадной решительностью, ни перед чем не останавливаясь и в кратчайший срок», было написано в марте 1922 года после событий в Шуе. А первый инсульт случился у Ленина 26 мая 1922 года, то есть как раз тогда, когда начал осуществляться план, намеченный Троцким по ликвидации Церкви. Второй инсульт, после которого у Ленина была парализована правая сторона, был 16 декабря 1922 года. Третий – 9 марта 1923 года. (В результате третьего инсульта Ленин лишился речи.) Четвёртый инсульт произошёл 21 января 1924 года, и в тот же день Ульянов-Ленин скончался.

О том, что Ленин был болен, знала вся страна. Поэтому ужасная головная боль булгаковского Пилата – это многочисленные инсульты Ленина, вызванные его напряжённой умственной работой. Но больной Ленин уже не мог так интенсивно работать, как раньше. Поэтому его «красные» идеи поблёкли, и на страницах романа они представлены автором в виде запаха розового масла. Но, по мнению Михаила Булгакова, которое писатель высказывает на страницах романа, больному Ленину стали ненавистны даже «розовые» идеи.

А теперь перейдём к последней главе «Мастера и Маргариты», где перед читателями вновь появляется Пилат, одиноко сидящий среди камней. Последнюю главу романа следует отнести не к «древним» главам, а к «московским», так как события, описанные в этой главе, происходят в потустороннем мире, куда Мастер с Маргаритой попадают после того, как выпили отравленное вино.

«Так летели в молчании долго, пока и сама местность внизу не стала меняться. Печальные леса утонули в земном мраке и увлекли за собой и тусклые лезвия рек. Внизу появились и стали отблескивать валуны, а между ними зачернели провалы, в которые не проникал свет луны.

Воланд осадил своего коня на каменистой безрадостной плоской вершине, и тогда всадники двинулись шагом, слушая, как кони их подковами давят кремни и камни. Луна заливала площадку зелено и ярко, и Маргарита скоро разглядела в пустынной местности кресло и в нём белую фигуру сидящего человека. Возможно, что этот сидящий был глух или слишком погружён в размышление. Он не слушал, как содрогалась каменистая земля под тяжестью коней, и всадники, не тревожа его, приблизились к нему.
…Всадники остановили своих коней.

– Ваш роман прочитан, – заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, – и сказали только одно: что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но, когда приходит полная луна, как видите, его беспокоит бессонница. Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость – самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нём не виновата. Единственное, чего боится храбрый пёс, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

– Что он говорит? – спросила Маргарита, и совершенно спокойное её лицо подёрнулось дымкой сострадания.

– Он говорит, – раздался голос Воланда, – одно и то же. Он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же – лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удаётся, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему самим с собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие, и в своей речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит своё бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что охотно бы поменялся своею участью с оборванным бродягой Левием Матвеем.

– Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то, не слишком ли этого много? – спросила Маргарита.

– Повторятся история с Фридой? – спросил Воланд. – Но, Маргарита, здесь не тревожьте себя. Всё будет правильно, на этом построен мир.

– Отпустите его! – вдруг пронзительно крикнула Маргарита так, как когда-то кричала, когда была ведьмой, и от этого крика сорвался камень в горах и полетел по уступам в бездну, оглашая горы грохотом. Но Маргарита не могла сказать, был ли это грохот падения или грохот сатанинского смеха. Как бы то ни было, Воланд смеялся, поглядывая на Маргариту, и говорил:

– Не надо кричать в горах, он всё равно привык к обвалам, и это его не встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже попросил тот, с кем он так стремится разговаривать. – Тут Воланд опять повернулся к мастеру и сказал: – Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить одной фразой!

Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:

– Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!

Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над чёрной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами поверх пышно разросшегося за много тысяч этих лун сада. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пёс. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеётся и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дорожке стремительно побежал и он».

Если Мастер и Маргарита находятся в потустороннем мире, то именно о Владимире Ульянове-Ленине, который на момент написания романа был уже мёртв, Булгаков мог сказать, что он теперь «более всего в мире ненавидит своё бессмертие и неслыханную славу». Владимир Ильич просил похоронить его рядом с могилой его матери на Волковом кладбище в Петрограде. Однако после его смерти тело вождя революции не было предано земле, а в соответствии с оккультными практиками было забальзамировано и положено в Мавзолей, чтобы на вечные времена сохранить его облик для потомков.

Первосвященник Каифа

Если у кого-то из-за сходства событий романа с событиями, описанными в Евангелии от Иоанна, возникло предположение, что за образом первосвященника Каифы в романе «Мастер и Маргарита» скрывается иудаизм, то он ошибается. Иудаизм – это религия, а религиозному лидеру нечем припугнуть представителя большевистской власти, как это происходит на страницах «Мастера и Маргариты». Большевистские лидеры в вопросах религии боялись только одного: нарушить марксистские догмы и открыто выступить в защиту Церкви. Поэтому император Тиберий, гнева которого боится Понтий Пилат, это марксизм.

Так как за образом Пилата стоят две исторические личности, причём второй из них Сталин, то ясно, что за образом первосвященника Каифы в булгаковском романе стоит автор теории перманентной революции и смертельный враг Сталина Лев Давидович Троцкий.

Учение Троцкого о перманентной революции ещё называют революционным марксизмом. Хорошо продуманный план поэтапного уничтожения православия в России, изложенный Троцким в марте 1922 года в секретной записке в политбюро, является примером не только тех целей, которые ставили перед собой революционные марксисты, но и методов их достижения.

Если в романе «Мастер и Маргарита» за образом первосвященника Каифы стоит Лев Троцкий, то синедрион в романе – это троцкизм, с которым вёл борьбу Сталин теми же методами, что и начальник тайной службы прокуратора Афраний. Причём эпизод с убийством Иуды впервые появился в полной рукописной редакции романа, над которой писатель работал с конца 1937-го по май 1938 года, то есть как раз в то время, которое вошло в историю нашей страны, как время Большого террора.

В «Мастере и Маргарите» важно не только то, что Пилат даёт указание убить Иуду, но и то, что своё распоряжение прокуратор не озвучивает Афранию, а только намёками подсказывает, каких действий он ждёт от начальника тайной службы. О том, что Иуда убит по его приказанию, Понтий Пилат сообщает только Левию Матвею в самом конце «древних» глав.

В булгаковском Ершалаиме не одна, а две структуры следят за тем, что происходит в городе. Одной структурой руководит начальник стражи, и эта структура подчиняется первосвященнику Каифе. Доносчик Иуда работает на эту структуру. Во главе второй структуры стоит Афраний, который является руководителем тайной службы прокуратора Пилата. В Советской России функцию тайной службы и стражи выполняла одна организация – ОГПУ – НКВД. Во второй половине тридцатых годов многие сотрудники органов ОГПУ – НКВД были репрессированы, и об этом не мог не знать Михаил Булгаков. То есть, переходя на иносказательный язык романа «Мастер и Маргарита», в Советской России тайная служба прокуратора расправилась со стражниками первосвященника Каифы.

Иуда

В начале мая 1922 года в Политехническом музее при большом скоплении народа прошло заседание московского трибунала по делу группы духовных лиц, обвиняемых в подстрекательстве к антисоветским беспорядкам. В качестве свидетеля был вызван патриарх Тихон. Решением трибунала одиннадцать обвиняемых были приговорены к смертной казни. Патриарх немедленно направил обращение председателю ВЦИК Калинину с просьбой помиловать осуждённых. ВЦИК отменил смертную казнь для шестерых, а четырем священникам и одному мирянину оставил приговор без изменения.

На том же заседании московского трибунала было принято решение привлечь патриарха Тихона и архиепископа Крутицкого Никандра к ответственности как обвиняемых. Этим решением московского трибунала сразу воспользовались обновленцы.

16 мая обновленцы послали письмо председателю ВЦИК с сообщением о создании Высшего церковного управления (ВЦУ). Для государства это была единственная зарегистрированная церковная власть, и обновленцы очень скоро превратили указанный документ в акт передачи им церковной власти.

18 мая группа петроградских священников – Введенский, Белков и Калиновский – были допущены на Троицкое подворье к содержащемуся под домашним арестом патриарху Тихону и, жалуясь на то, что в связи с его арестом церковные дела остаются нерешёнными, просили вверить им патриаршую канцелярию для устройства дел.

Патриарх дал согласие и передал канцелярию, но не им, а через них митрополиту Ярославскому Агафангелу, официально сообщив об этом в письме на имя председателя ВЦИК. Однако митрополит Агафангел прибыть в столицу не смог – после отказа присоединиться к обновленчеству в Москву его не пустили, а позднее взяли под стражу.

За захватом обновленцами патриаршей канцелярии внимательно следило ГПУ, так как 19 мая, то есть сразу после решения находящегося под домашним арестом патриарха передать церковное управление Агафангену, патриарх Тихон был переведён из Митрополичьего дома на Троицком подворье в Донской монастырь, а Троицкое подворье заняло обновленческое Высшее Церковное Управление.

Высшее церковное управление разослало по всем епархиям воззвание, в котором дискредитировало тех, кто встал на сторону патриарха Тихона в вопросе изъятия церковных ценностей:

«Пролилась кровь, чтобы не помочь Христу-голодаюшему. Отказом помощи голодному церковные люди пытались создать государственный переворот.

Воззвание патриарха Тихона стало тем знаменем, около которого сплотились контрреволюционеры, одетые в церковные одежды и настроения. Мы считаем необходимым немедленный созыв поместного Собора для суда над виновниками церковной разрухи, для решения об управлении Церковью и об установлении нормальных отношений между нею и Советской властью».

Спекулируя на теме голода и критикуя патриарха и его сторонников, обновленцы стали публично заявлять о себе на многочисленных диспутах с представителями власти. От них на диспутах выступал блестящий полемист Введенский. (Тот самый Введенский, который вместе с двумя другими священниками приходил к патриарху Тихону с просьбой передать им управление канцелярией.) А атеистическую точку зрения на диспутах представлял либо Луначарский, либо представители научной интеллигенции и молодого поколения, которое наиболее активно встало на борьбу с религией.

Диспуты собирали толпы народа. Вокруг здания, где они проходили, выстраивали оцепление, и газеты рассказывали, о чём шла речь на диспутах и какие аргументы приводились сторонами. С Анатолием Васильевичем Луначарским Александр Введенский спорил на равных, а вот представителей научной интеллигенции, и тем более молодёжи, он, по свидетельству очевидцев, своими аргументами, как правило, не просто побеждал, а срывал при этом аплодисменты зала.

Михаил Булгаков начал работу над романом в 1928 году, и как раз в январе того же 1928 года Введенский дискутировал со своими оппонентами из тихоновской или, как её тогда называли, «мёртвой» церкви (патриарх Тихон умер в 1925 году). Этот диспут с тихоновцами Введенский проиграл. Причём проиграл со скандалом. Бывший обновленец Анатолий Краснов-Ливитин, хорошо знавший Введенского, оставил описание этого диспута.

«От обновленцев выступал митрополит Введенский, от староцерковников – бывший ректор Петербургской духовной семинарии, в это время настоятель храма Волкова кладбища, прот. Кондратьев. Сначала говорил Введенский. Первая часть его доклада была посвящена порокам церкви. Он говорил о цезарепапизме, процитировал слова Юстиниана, обращённые к епископам, «бессмертные по цинизму»: «Моя воля – вот ваш канон». …Он затем говорил о традиционном консерватизме церкви. Процитировав слова Канта, что верующие люди всегда идут в арьергарде научных достижений человечества, Введенский с жаром заявил, что назначение верующих христиан – идти впереди человечества, нести горящий факел мудрости и справедливости среди кромешной тьмы.

Затем говорил отец Кондратьев, старик с большой белой бородой. Он весьма ехидно заявил, обращаясь к Введенскому: «Вы не отказались от политики, а переменили политику. Спросите любую из наших женщин, кто вы такие. Она вам ответит кратко: «красные попы». (Смех, аплодисменты. Улыбается и Введенский.) «Вы не отказались от подчинения государству, а лишь переменили хозяина». …Наконец, отец Кондратьев огласил сенсационный документ: секретный циркуляр, подписанный Введенским как заместителем председателя Синода, обращённый к епархиальным архиереям, в котором рекомендовалось (в случае необходимости) обращаться к органам власти для принятия административных мер против староцерковников. «Вот ваш факел, который вы хотите нести человечеству», – говорил отец Кондратий, потрясая злополучным циркуляром в старческой руке. Взрыв аплодисментов одной части зала. Обновленцы смущённо молчат, впечатление потрясающее»,

Документ, оглашённый на диспуте бывшим ректором Петербургской духовной семинарии, раскрывал один из главных секретов того времени: кто тот Иуда, который пишет доносы на священников, отказавшихся принять обновленчество.

Многие всерьёз воспринимают затею Сталина построить на месте храма Христа Спасителя грандиозное здание Дворца Советов, над крышей которого будет возвышаться огромная скульптура Ленина. На мой взгляд, нужно голову потерять, чтобы верить, что руководитель страны, у которой промышленность находится в зачаточном состоянии, а сама она окружена недружественными государствами, будет выбрасывать деньги на подобные проекты. Архитектурный проект Дворца Советов, возможно, и был. Даже уверен, что он был. Но сделан был архитектурный проект только для того, чтобы обосновать снос храма Христа Спасителя. Ведь оба обновленческих церковных собора проходили именно в этом храме. Больше того, ещё до открытия первого из этих соборов храм Христа Спасителя стал и до самого сноса оставался главным храмом обновленческой церкви. А настоятелем этого храма был тот самый Введенский, который выступал на диспутах. Булгаковский Пилат потому и не озвучивает Афранию принятое им решение ликвидировать Иуду, что и снос храма Христа Спасителя Сталин обосновал не борьбой с обновленческим движением, которое грозило новым церковным расколом, а необходимостью на его месте построить Дворец Советов.

Разбойник Вар-равван

Вар-равван и Га-Ноцри были схвачены местной властью и осуждены синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно отпустить на свободу в честь наступающего великого праздника пасхи.

Пилат в беседе с Каифой говорит первосвященнику:

«…преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно несравнимы по тяжести. Если второй явно сумасшедший человек повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощён гораздо значительнее. Мало того, что он позволял себе прямые призывы к мятежу, но он ещё убил стража при попытке брать его. Вар-равван несравненно опасней, нежели Га-Ноцри».

В Евангелии от Иоанна, текст которого Булгаков взял за основу своего рассказа о послереволюционных гонениях на Церковь, имя разбойника Вараввы упоминается только в одном стихе:

«Тогда опять закричали все, говоря: не Его, но Варавву. Варавва же был разбойник» [Ин 18; 40].

Но Христос ни с какими словами не обращался к Варавве ни в Евангелии от Иоанна, ни в других канонических Евангелиях. Однако во всех ранних редакциях романа Иешуа говорит добрые слова Вар-Раввану, перед тем как получивший свободу разбойник растворится в толпе. Вот как описано освобождение Вар-Раввана в тексте редакции романа с названием «Копыто инженера»:

«– …Сына Аввы, Вар-Раввана, выпустить на свободу!

Никто, никто не знает, какое лицо было у Вар-Раввана в тот миг, когда его подняли, как из гроба, из кордегардии на лифостротон. Этот человек ни на что в мире уже не мог надеяться, ни на какое чудо. Поэтому он шёл, ведомый за правую здоровую руку Марком Крысобоем, и только молчал и улыбался. Улыбка эта была совершенно глупа и беззуба, а до допроса у Марка-центуриона Вар-Равван освещал зубным сиянием свой разбойный путь. Вывихнутая левая рука его висела как палка, и уже не рёвом, а стоном, визгом покрыла толпа такую невиданную улыбку, забросала финиками и бронзовыми деньгами. Только раз в год под великий праздник мог видеть народ человека, ночевавшего уже в объятиях смерти и вернувшегося на лифостротон.

– Ну, спасибо тебе, Назарей, – вымолвил Вар, шамкая, – замели тебя вовремя!

Улыбка Раввана была так трогательна, что передалась Иешуа, и он ответил, про всё забыв:

– Прямо радуюсь я с тобой, добрый бандит, – иди, живи!

И Равван, свободный как ветер, с лифостротона, как в море, бросился в гущу людей, лезущих друг на друга, и в нём пропал».

Так кто же с ранних редакций романа скрывается за образом разбойника, который позволял себе прямые призывы к мятежу и убил стража при попытке брать его ? Чтобы найти ответ на этот вопрос, надо учесть, что на страницах романа Иешуа обращается только к трём другим персонажам.

Это, во-первых, Понтий Пилат, за образом которого стоит не только Сталин, но и Ленин, то есть Понтий Пилат – это Власть. Поэтому допрос Иешуа Пилатом – это разговор Церкви и Власти.

Второй персонаж – это Марк Крысобой, который бьёт Иешуа бичом, после чего объясняет пленнику:

«– Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня, или ударить тебя?

Арестованный пошатнулся, но совладал с собой, краска вернулась, он перевёл дыхание и ответил хрипло:

– Я понял тебя. Не бей меня».

Раз Иешуа в романе – это Церковь, то бьёт Церковь не конкретный человек, а карательная система государства.

Третий персонаж, с кем разговаривает Иешуа, – это Вар-Равван. Но и за этим персонажем не может быть конкретного человека. Конкретный человек мог бы общаться с патриархом Тихоном, но не с Церковью. Поэтому за образом разбойника, который призывал к мятежу и убил стражника, в романе стоит иудаизм. Ведь среди членов и руководителей социал-демократических партий и в рядах их боевых организаций, было много евреев. Но после произошедших в России революционных потрясений одна религия подвергается гонениям, а другая растворяется в толпе.

Ласточка Мандельштама

Не только в интернет-публикациях, но и в научных журналах можно встретить статьи, в которых авторы высказывают мнение, что за образом Мастера в романе Булгакова стоит Осип Мандельштам. Главным доводом авторов тех статей является то, что в «Великом канцлере» Мастера ещё нет, и вместо Мастера главным героем является Поэт. И только после телефонного разговора Сталина с Пастернаком, в котором Сталин спросил у Бориса Леонидовича, мастером ли является Мандельштам, вместо Поэта на страницах романа появляется Мастер.

Ещё одним доводом тех, кто видит в Мастере Осипа Мандельштама, является ласточка, которая не только в окончательной редакции, но и во всех других редакциях романа залетает в помещение, где Пилат ведёт допрос арестованного Иешуа Га-Ноцри. Среди стихотворений Осипа Эмильевича есть написанное в ноябре 1920 года стихотворение «Ласточка», которая начинается следующим четверостишием:

По мнению тех, кто видит в образе Мастера Мандельштама, Булгаков так зашифровал роман, что Осип Эмильевич в виде ласточки из своего стихотворения залетает в помещение, где Пилат допрашивает Иешуа, а потом в «московских» главах в образе сначала Поэта, а позже Мастера пишет роман о жестоком прокураторе Пилате.

Если ласточка есть во всех редакций романа, то это, конечно, неслучайно. Учитывая, в каких непростых взаимоотношениях были Мандельштам и Булгаков, есть все основания полагать, что ласточка залетела на страницы романа действительно из стихотворения Осипа Мандельштама. Однако те, кто видит в образе Мастера Осипа Эмильевича, к сожалению, не обращают внимания на некоторые важные моменты поведения этой ласточки. Во-первых, не обращают внимания, в какой момент допроса арестованного Иешуа появляется ласточка. Во-вторых, что хочет сказать своим щебетанием эта ласточка. И, в-третьих, после каких слов Пилата ласточка стремительно улетает.

В различных редакциях романа ласточка появляется всякий раз, когда Пилат, понимая, что Иешуа необходимо спасти, даёт распоряжение секретарю и караулу выйти из помещения. И, только оставшись наедине с пленником, начинает объяснять странствующему философу, как ему надо отвечать, чтобы своими ответами сохранить жизнь. Разговаривая наедине с Иешуа, Пилат полагает, что его никто не слышит. Но их беседу подслушивает сидящая где-то под потолком ласточка.

Чуть раньше мы говорили, что за образом Иуды в романе стоит обновленческая церковь. Поэтому в цитируемом ниже отрывке из наиболее ранней редакции романа с названием «Копыто инженера» легко угадывается, насколько Сталин (Пилат) был раздражён, узнав, что действующий от лица Церкви патриарх Тихон (Иешуа) доверился пришедшей к нему делегации обновленцев и согласился через них передать дела по управлению Церковью митрополиту Агафангену.

«– О мой бог! – тихо сказал Пилат.

Он встал с кресла и объявил секретарю:

– Вы слышали, что сказал этот идиот? Что сказал этот негодяй? Оставьте меня одного! Вывести караул! Здесь преступление против величества! Я спрошу наедине…

И остался один. Подошёл Пилат к Иешуа. Вдруг левой рукой впился в его правое плечо, так что чуть не порвал ветхий таллиф, и зашипел ему прямо в глаза:

– Сукин сын! Что ты наделал?! Ты… вы… когда-нибудь произносили слова неправды?

– Нет, – испуганно ответил Иешуа.

– Вы… ты… – Пилат шипел и тряс арестанта так, что кудрявые волосы прыгали у него на голове.

– Но бог мой, в двадцать пять лет такое легкомыслие! Да как же можно было? Да разве по его морде вы не видели, кто это такой? Хотя… – Пилат отскочил от Иешуа и отчаянно схватился за голову. – Я понимаю, для вас всё это неубедительно. Иуда из Кариот симпатичный, да? – спросил Пилат, и глаза его загорелись по-волчьи. – Симпатичный? – с горьким злорадством повторил он.

Печаль заволокла лицо Иешуа, как облако солнце.

– Это ужасно, прямо ужас… какую беду себе наделал Искариот. Он очень милый мальчик… А женщина… А вечером!..

– О дурак! Дурак! Дурак! – командным голосом закричал Пилат и вдруг заметался, как пойманный в тенёта. Он то попадал в золотой палящий столб, подающий из потолочного окна, то исчезал в тени. Испуганные ласточки шуршали в портике, покрикивали: «Искариот, Искариот…».

Ласточки, услышав то, что прокуратор наедине сказал Иешуа, своим встревоженным щебетанием как бы кричат: «Предатель, предатель…» Ведь если Сталин старается спасти Церковь, то для большевистской власти он предатель, который отрёкся от марксизма.

Аналогичный эпизод с залетевшей ласточкой есть и в редакции романа, которая носит название «Великий канцлер»:

«– Оставьте меня здесь с ним одного, здесь оскорбление величества!

В ту же минуту опустел балкон, и Пилат сказал арестанту:

– Ступай за мной.

В зале с золотым потолком остались вдвоём Пилат и арестант. Было тихо, но ласточка влетела с балкона и стала биться под потолком – вероятно, потеряв выход. Пилату показалось, что она шуршит и кричит: «Корван – корван».

– …Итак, Марк Крысобой, Иуда из Кариот, люди, которые били тебя на базаре, и я – это всё добрые люди? А злых людей нет на свете?

– Нет, – ответил арестант.

– И настанет царство истины?

– Настанет, – сказал арестант.

– В греческих ли книгах ты вычитал это или дошёл своим умом?

– Своим умом дошёл, – ответил арестант.

– Оно не настанет! – вдруг закричал Пилат больным голосом, как кричал при Идиставизо: «Крысобой попался!» – Сейчас, во всяком случае, другое царство, и если ты рассчитывал проповедовать и дальше, оставь на это надежду. Твоя проповедь может прерваться сегодня вечером! Веришь ли ты в богов?

– Я верю в Бога, – ответил арестант.

– Так помолись же ему сейчас, да покрепче, чтобы он помутил рассудок Каиафы. Жена, дети есть? – вдруг тоскливо спросил Пилат и бешеным взором проводил ласточку, которая выпорхнула».

Влетевшая ласточка шуршит и кричит «Корван – корван». Слово «корван» еврейское слово, в иудаизме оно означает «дар богу», «жертвоприношение». Если кто-то давал обещание богу что-то пожертвовать, то нарушение обета «корван» было чревато суровыми последствиями на Божьем суде. Именно об этом напоминает Пилату залетевшая с балкона ласточка, как только Пилат остался один на один с арестантом, которого он хочет отпустить. Когда же Пилат сказал Иешуа, что ему надлежит молиться, чтобы Бог помутил разум Каиафы, то ласточка уже не кричит «корван», она выпорхнула, чтобы предупредить первосвященника и синедрион, что Пилат собирается нарушить обет и, вместо того чтобы сделать из Иешуа жертву, собирается дать ему свободу.

В окончательной редакции романа Михаил Афанасьевич с ещё большей убедительностью сообщает нам, что прилетевшая ласточка шпионит за прокуратором. В этой редакции Пилат не отсылает секретаря и конвой, чтобы наедине переговорить с Иешуа, а молча обдумывает решение, по которому пленник будет освобождён. Ласточка же, взмахнув крыльями, пролетает рядом с головой Пилата и как бы считывает мысли прокуратора, после чего тут же вылетает.

Перед тем как в окончательной редакции романа в помещение, где проходил допрос, залетела ласточка, разговор между Пилатом и арестантом шёл о Марке Крысобое. При этом и прокуратор, и Иешуа уверены, что из Марка ушла бы вся злость, если бы прокуратор разрешил Иешуа переговорить с Крысобоем. Так как прозвище Крысобой даёт ясное представление, чем Марк занимается у Пилата, то в зашифрованном романе Михаила Булгакова это означает, что страшных последствий террора, когда органы ОГПУ – НКВД арестовывали человека по малейшему подозрению, удалось бы избежать, если бы христианская вера была в душах тех людей, которых Булгаков скрыл за собирательным образом Марка Крысобоя.

«– Если бы с ним переговорить, – вдруг мечтательно сказал арестант, – я уверен, что он резко изменился бы.

– Я полагаю, – ответил Пилат, – что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я.

В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала над головой прокуратора круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль вить там гнездо.

В течение её полёта в светлой теперь и лёгкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа, по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нём не нашёл. В частности, не нашёл ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, произошедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные утопические речи Га-Ноцри могут быть причиной волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора. Оставалось это продиктовать секретарю.

Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль.

– Всё о нем? – спросил Пилат секретаря.

– Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой листок пергамента».

Обратите внимание, только после того как ласточка стремительно вылетела, в руках у секретаря оказался пергамент с более тяжкими обвинениями странствующего философа.

Из вышесказанного следует, что мандельштамовская ласточка залетает к прокуратору Пилату и стремительно вылетает обратно далеко не случайно. Ласточка наблюдает за прокуратором не для того, чтобы под видом Мастера писать «древние» главы, а чтобы передать первосвященнику и синедриону, что Пилат собирается помиловать Иешуа. Поэтому ошибаются те, кто связывает булгаковского Мастера с Осипом Мандельштамом.

Из персонажей «древних» глав романа неразгаданной осталась только Низа, заманивающая Иуду в подстроенную Афранием ловушку. Но о женщине, которая скрывается за образом Низы, речь пойдёт в следующей части этих исследований.

А сейчас, заканчивая разговор о событии, зашифрованном в «древних» главах, мы можем сформулировать основные темы каждого их трёх романов, которые, по примеру русской матрёшки, вложены один в другой в тексте «Мастера и Маргариты».

Повторю ещё раз то, о чём писал во введении. Характеристика «роман в романе», которую читатели и специалисты дают «Мастеру и Маргарите», является неполной. Правильней назвать это произведение не романом в романе, а романом, внутри «московских» глав которого находится ещё один написанный Мастером роман о Пилате, а в тексте этого второго романа спрятан ещё один – третий роман, автором которого является бывший сборщик податей Левий Матвей, записывающий на пергаменте историю жизни и высказывания Иешуа Га-Ноцри.

Включение в рассмотрение третьего «романа» существенно упрощает поиск тех идей, которые Михаил Булгаков зашифровал в «Мастере и Маргарите», так как искать эти идеи надо не только в событиях «древних» главах, но и в нескольких записанных на пергаменте предложениях, над которыми склонился Пилат, силясь их понять.

«Пилат поглядел на широкое лезвие, попробовал пальцем, остёр ли нож, зачем-то и сказал:

– Насчёт ножа не беспокойся, нож вернут в лавку. А теперь мне нужно второе: покажи хартию, которую ты носишь с собой и где записаны слова Иешуа.

Левий с ненавистью поглядел на Пилата и улыбнулся столь недоброй улыбкой, что лицо его обезобразилось совершенно.

– Всё хотите отнять? И последнее, что имею? – спросил он.

– Я не сказал тебе – отдай, – ответил Пилат, – я сказал – покажи.

Левий порылся за пазухой и вынул свиток пергамента. Пилат взял его, развернул, расстелил между огнями и, щурясь, стал изучать малоразборчивые чернильные знаки. Трудно было понять эти корявые строчки, и Пилат морщился и склонялся к самому пергаменту, водил пальцем по строкам. Ему удалось всё-таки разобрать, что записанное представляет собой несвязанную цепь каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических отрывков. Кое-что Пилат прочёл: «Смерти нет… Вчера мы ели сладкие весенние буккуроты…»

Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал: «Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…»

Тут Пилат вздрогнул. В последних строчках пергамента он разобрал слова: «…большего порока… трусость».

Пилат свернул пергамент и резким движением подал его Левию».

Христос своим Воскресением доказал, что смерти нет. Поэтому слова на пергаменте Левия «смерти нет…» подсказывают, что главной темой романа является религиозная тема.

Может показаться, что фраза «вчера мы ели сладкие весенние буккуроты…» – это действительно какие-то хозяйственные заметки, сделанные Левием Матвеем, и они не имеет отношения к тому, о чём рассказывает писатель в романе «Мастера и Маргариты». Но это не так. Ведь Булгаков пишет о том, чему сам был свидетелем, и за этой фразой скрываются очень важные события, произошедшие в жизни Михаила Афанасьевича после того, как 4 октября 1932 года его женой стала Елена Сергеевна Шиловская.

А вот предложения, в которых Пилат видит пересказ каких-то поэтических отрывков: «Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…» – это действительно пересказ поэтических отрывков. Чтобы разобраться, о каких поэтических отрывках идёт речь, прочитаем, что происходит, после того как Мастер прокричал: «Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!» – и этими словами освободил Пилата от многовекового одиночества.

«Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над чёрной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами поверх пышно разросшегося за много тысяч этих лун сада. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пёс. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеётся и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дорожке стремительно побежал и он.

– Мне туда, за ним? – спросил беспокойно мастер, тронув поводья.

– Нет, – ответил Воланд, – зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?

– Так, значит, туда? – спросил мастер, повернулся и указал назад, туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле.

– Тоже нет, – ответил Воланд, и голос его сгустился и потёк над скалами…»

Зададимся вопросом, на какой покинутый город указывает повернувшийся в седле Мастер? Так как Мастер только что покинул Москву в свите Воланда, то это город Москва с её пряничными башнями Новодевичьего монастыря.

Второй вопрос: а что за необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами возник над бездной, в которую ушли проклятые скалистые стены, в которые был заточён Пилат? Это город Ершалаим, в котором происходили события «древних» глав романа. Однако мы уже выяснили, что булгаковский Ершалаим – это Москва. То есть перед глазами Мастера всё та же Москва, но Москва будущего, а современная Москва осталась у него за спиной. Новая же Москва, по мысли Михаила Булгакова, возникнет только тогда, когда разрушатся камни, окружающие зажатого в многовековом одиночестве Пилата.

Но если возникший перед взором Мастера Ершалаим – это будущая Москва, то Мастер не может в этот город попасть. Писатель может высказывать свои взгляды относительно будущего Москвы, но в романе, основанном на реальных событиях, Михаил Булгаков не может перенести в будущее героев своего повествования. Поэтому в будущую Москву Мастеру дороги нет. А вот та Москва, которая за спиной Мастера, – это город, переживший апокалипсис Гражданской войны и послевоенной разрухи и в котором сейчас идут сталинские чистки. Поэтому Воланд говорит Мастеру, что в ту Москву ему не надо возвращаться.

То, что в конце романа «Мастер и Маргарита» на фоне переживающей апокалипсис Москвы возникает украшенная садами Москва будущего, это отсылка Михаила Булгакова к первым двум стихам предпоследней двадцать первой главы Откровения Иоанна Богослова.

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» [Откр. 21, 1–2].

Кроме того, в первом стихе последней, двадцать второй главы Апокалипсиса мы читаем:

«И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца» [Откр. 22, 1].

Сравните эти слова из Апокалипсиса Иоанна Богослова с тем, что пытался разобрать Пилат в записях Левия Матвея: «Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…» – и вам станет ясно, что события, произошедшие в России после революции 1917 года, – Гражданская война, разруха, гонения на Церковь, годы террора, – Михаил Булгаков на страницах своего романа сравнивает с Апокалипсисом.

Последняя фраза в «романе» Левия – «…большего порока… трусость» – говорит о том, что только трусость правителей, которые в борьбе за власть боятся оказаться от марксистских догм, мешает советской власти наладить диалог с Церковью.

Михаил Афанасьевич вполне обоснованно отнёс суд и приговор, вынесенный Иешуа, в «древность». Гонения на патриаршую церковь начались в двадцатые годы, то есть значительно раньше событий, положенных в основу «московских» глав, которые следует отнести к середине 30-х годов. Но между «древними» и «московскими» главами романа существует прямая взаимосвязь, ведь «московские» главы, где нечистая сила свободно разгуливает по Москве и даже устраивает балы, – это закономерный итог для общества, которое отказалось от Бога.

Мастер закончил свой роман о Понтии Пилате громким криком: «Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!» Крик Мастера освобождает Пилата от многовекового заточения. То есть Михаил Булгаков концовкой романа Мастера говорит со страниц «Мастера и Маргариты», что диалог с Церковью нужно начинать с выноса из Мавзолея и придания земле тела Ленина.

Теперь мы подошли к отправной идее, которую Михаил Булгаков положил в основу всего романа. Этой идеей является высказывание апостола Павла о Церкви в первой главе его Послания к ефесянам:

«…и все покорил под ноги Его, и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его, полнота Наполняющего все и во всем» [Еф. 1, 22].

То, что апостол Павел в своём Послании называет Церковь Телом Христа, и послужило для Михаила Булгакова основанием для того, чтобы языком Евангелия от Иоанна рассказать читателям романа «Мастер и Маргарита», как пришедшие в России к власти марксисты пытались распять на кресте не Христа, а Тело Христа – Русскую православную церковь.

В главе «Казнь» Иешуа умирает на кресте. Но ведь Христос сказал, что силы ада не смогут одолеть Церковь. Получается, что сцена казни в романе противоречит словам Христа. Нет, не противоречит. Внимательно отнеситесь к тому, о чём будет сказано ниже.

Не все «древние» главы романа «Мастер и Маргарита» пишет булгаковский Мастер. В романе Мастера о Пилате описаны только те события, которые достоверны: это допрос и приговор Иешуа, а также месть прокуратора предателю Иуде. Но «древней» главы с названием «Казнь» нет в романе Мастера. В этой главе описаны не реальные события, а сновидения поэта Ивана Бездомного в клинике профессора Стравинского, куда поэт попал после встречи на Патриарших с таинственным незнакомцем. То есть казни на самом деле не было, большевистская власть только пыталась уничтожить Церковь.

Чтобы у вас сложилось более полное представление о сложной структуре романа, объясню, почему именно Иван Николаевич Понырев является автором «московских» глав «Мастера и Маргариты».

Роман, по примеру русской матрёшки, состоит, во-первых, из «московских» глав; во-вторых, из «древних» глав, которые появляются в сюжете «московских»; и, в-третьих, из записей на пергаменте Левия Матвея, о которых читатели узнают, знакомясь с «древними» главами. Но раз три романа вложены один в другой, то ясно, что у каждого из этих трёх романов должен быть автор из числа персонажей «Мастера и Маргариты». И так же ясно, что за образами всех трёх авторов должен стоять Михаил Булгаков.

В романе четыре «древних» главы: «Понтий Пилат», «Казнь», «Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа» и «Погребение».

Глава «Понтий Пилат» – это рассказ не Мастера, а таинственного незнакомца, который, сидя на скамейке у Патриарших прудов, рассказывает Михаилу Берлиозу и Ивану Бездомному, как судили и приговорили к смерти Иешуа Га-Ноцри. Эту историю поэт Иван Бездомный позже перескажет Мастеру, когда тот через балкон проникнет в больничную палату к поэту.

«Почему-то испытывая доверие к неизвестному, Иван, первоначально запинаясь и робея, а потом осмелев, начал рассказывать вчерашнюю историю на Патриарших прудах. Да, благодарного слушателя получил Иван Николаевич в лице таинственного похитителя ключей! Гость не рядил Ивана в сумасшедшие, проявил величайший интерес к рассказанному и по мере развития этого рассказа наконец пришёл в восторг. Он то и дело прерывал Ивана восклицаниями:

– Ну, ну, дальше, дальше, умоляю вас! Но ради всего святого, не пропускайте ничего!

Иван ничего и не пропускал, ему самому было так легче рассказывать и постепенно добраться до того момента, как Понтий Пилат в белой мантии с кровавым подбоем вышел на балкон.

Тогда гость молитвенно сложил руки и прошептал:

– О, как я угадал! О, как я всё угадал!»

Произнесённые шёпотом слова: «О, как я угадал! О, как я всё угадал!» – свидетельствует, что незнакомец у Патриарших прудов цитировал роман Мастера о Пилате. Но точно процитировать большой отрывок из написанного, но не опубликованного романа по силам только сатане. Поэтому Мастер не сомневается, что поэт Иван Бездомный накануне встретился с сатаной.

«– Да кто же он такой? – с возбуждением потрясая кулаками, спросил Иван.

Гость вгляделся в Ивана и ответил вопросом:

– А вы не впадёте в беспокойство? Мы ведь здесь люди ненадёжные… Вызова врача, уколов и прочей возни не будет?

– Нет, нет! – воскликнул Иван. – Скажите, кто он такой?

– Ну, хорошо, – ответил гость и веско и раздельно сказал: – Вчера на Патриарших прудах вы встретились с сатаной».

Две последние «древние» главы – «Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа» и «Погребение» – написаны Мастером, и в этом не может быть сомнений. Ведь, после того как Воланд после бала передал Мастеру сожженный ранее роман, Маргарита, сидя в подвальчике Мастера, стала перечитывать именно эти две главы.

А вот сцена казни Иешуа никакого отношения к роману Мастера о Пилате не имеет. То, что описано в главе «Казнь», это сновидения поэта Ивана Бездомного, вызванные недавними впечатлениями от встречи с незнакомцем на Патриарших прудах и от разговора с Мастером, который ночью в больничной палате рассказал Ивану свою историю. А это значит, что главы «Казнь» не может быть в том романе, который Воланд вернул Мастеру и который читает Маргарита. То есть главу «Казнь» следует отнести не к «древним», а к «московским» главам романа. Поэтому в сложной сюжетной композиции именно профессор Понырев, которому после знакомства с Мастером не даёт покоя история этого таинственного человека, пишет «московские» главы «Мастера и Маргариты», где соединены и роман Мастера и сновидения самого Ивана Николаевича.

Что же получается? Неужели Михаил Булгаков всё время только прячется за кем-то из персонажей «Мастера и Маргариты»? Голос самого писателя в окончательной редакции романа где-нибудь звучит? Звучит. В эпилоге романа.

В эпилоге Михаил Булгаков в шутливых тонах рассказывает, какие последствия имел визит нечистой силы в советскую столицу. Именно в эпилоге Михаил Афанасьевич, давая пояснения к событиям только что закончившегося романа, сообщает читателям, что поэт Иван Бездомный бросил писать стихи и вскоре стал профессором Института истории и философии Иваном Николаевичем Поныревым. То есть в эпилоге подводится черта под непростой структурой романа, когда каждый из трёх романов, вложенных один в другой в тексте «Мастера и Маргариты», обретает своего автора из числа персонажей этого сложного произведения.

Из эпилога читатели узнают о многочисленных московских пожарах в тех домах, куда заходили Коровьев и Бегемот, принеся с собой примус, которым в романе зашифровано стихотворение Мандельштама о Сталине. Там же в эпилоге Михаил Булгаков сообщает, что поиски членов неуловимой банды вскоре перекинулись на всю страну.

«Полтора десятка котов, иногда в сильно изуродованном виде, были доставлены в отделения милиции в разных городах. Например, в Армавире один из ни в чём не повинных зверей был приведён каким-то гражданином в милицию со связанными передними лапами. …Кроме котов, некоторые незначительные неприятности постигли и кое-кого из людей. Произошло несколько арестов. В числе других задержанных на короткое время оказались: в Ленинграде – граждане Вольман и Вольпер, в Саратове, в Киеве и Харькове – трое Володиных, в Казани – Волох, а в Пензе, и уж совершенно неизвестно почему, – кандидат химических наук Ветчинкевич.

…Представители следствия и опытные психиатры установили, что члены преступной шайки или, может быть, один из них (преимущественно подозрение в этом плане на Коровьева) являлись невиданной силы гипнотизёрами, могущими показать себя не в том месте, где они на самом деле находились, а на позициях мнимых, смещённых.

…Это он, Коровьев, погнал под трамвай Берлиоза на верную смерть. Это он свёл с ума бедного поэта Ивана Бездомного, он заставил его грезить и видеть в мучительных снах древний Ершалаим и сожжённую солнцем безводную Лысую гору с тремя повешенными на столбах».

Как видите, в эпилоге Михаил Булгаков достаточно ясно объясняет, какую роль в его судьбе сыграл Осип Мандельштам.

Итог главному своему произведению Михаил Афанасьевич подводит в кратком разговоре Пилата и Иешуа в самом конце эпилога.

«От постели к окну протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идёт какой-то молодой человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чём-то разговаривают с жаром, спорят, хотят о чём-то договориться.

– Боги, боги! – говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще. – Какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, – тут лицо из надменного превращается в умоляющее, – ведь её не было! Молю тебя, скажи, не было?

– Ну конечно, не было, – отвечает хриплым голосом спутник, – это тебе померещилось.

– И ты можешь поклясться в этом? – заискивающе просит человек в плаще.

– Клянусь! – отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются.

– Больше мне ничего не нужно! – сорванным голосом вскрикивает человек в плаще и поднимается всё выше к луне, увлекая своего спутника. За ним идёт спокойный и величественный гигантский остроухий пёс».

Как же расшифровывается разговор Пилата и Иешуа, которым заканчивается роман?

Церковь уничтожить нельзя. Когда существующая Власть это поймёт и начнёт выстраивать с Церковью симфонические отношения, то такая гигантская и величественная страна, как Россия, вслед за Власть и Церковью будет идти вперёд в своём развитии.

Ранее мы выяснили, что в романе «Мастер и Маргарита» авторской фантазии нет, и даже самые мистические сцены этого произведения в зашифрованном виде точно описывают реальные события, свидетелем которых был Михаил Афанасьевич Булгаков. Если, почувствовав беду, Маргарита ночью прибежала в подвал к Мастеру и, подойдя к пылающей печке, «голыми руками выбросила из печи последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась снизу», то, сколько бы ни уверял сам Булгаков в письме к Правительству СССР, что он своими руками сжёг черновики романа, сколько бы ни повторяли вслед за ним литературоведы, что первый вариант романа сгорел, с этим нельзя согласиться. Надо исходить из того, что если в романе за образом Мастера стоит Михаил Булгаков, то за образом любовницы Мастера скрывается третья жена писателя, Елена Сергеевна Булгакова. А это значит, во-первых, какой-то отрывок романа не сгорел, и, во-вторых, сохранился этот отрывок благодаря Елене Сергеевне, так как именно Маргарита вытащила из огня пачку, которая занялась снизу . Поэтому было бы интересно разобраться в истории со сгоревшим черновиком романа.

Чтобы понять, что происходило в квартире на Большой Пироговской, где весной 1930 года Михаил Афанасьевич сжигал не только черновики романа, но и рукописи других произведений, необходимо выяснить, кто в «Мастере и Маргарите» скрывается за образом Низы из «древних» глав, которая по заданию начальника тайной службы Афрания заманивает в ловушку доносчика Иуду.

В окончательной редакции романа о Низе мы узнаём немного. Она жена торговца коврами, и мужа её в ночь убийства Иуды дома не было – он ещё утром уехал по делам в Кесарию. Пришедший к Низе Афраний пробыл у неё не больше пяти минут, после чего эта женщина стала поспешно собираться и сказала служанке:

«– Если меня кто-нибудь спросит, скажи, что я ушла в гости к Энанте.

Послышалось ворчание старой служанке в темноте:

– К Энанте? Ох уж эта Эванта! Вот скажу мужу…

– Ну, ну, ну, замолчи, – отозвалась Низа и, как тень, выскользнула из домика».

Иуда в это время как раз возвращается от первосвященника Каиафы.

«В толчее его обогнала как бы танцующей походкой идущая лёгкая женщина в чёрном покрывале, накинутом на самые глаза. Обгоняя молодого красавца, эта женщина на мгновение откинула покрывало повыше, метнула в сторону молодого человека взгляд, но не только не замедлила шага, а ускорила его, как будто бы стараясь скрыться от того, кого она обогнала».

Иуда узнал в этой женщине Низу, догнал её, и она, зайдя с ним в подворотню, шепнула Иуде, чтобы он шёл в масличное имение, в Гефсиманию, за Кедрон. При этом предупредила Иуду:

«Я пойду вперёд, …но ты не иди по моим пятам, а отделись от меня».

Указав Иуде место, где она будет его ждать, Низа вышла из подворотни, как будто и не говорила с Иудой. После этого Низа пропадает со страниц окончательной редакции «Мастера и Маргариты» и она не видит, как зарезали Иуду.

Но в полной рукописной редакции романа, над которой писатель работал вплоть до лета 1938 года и которая мало известна массовому читателю, автор и дальше прослеживает, что происходит с Низой.

«Чёрная фигурка бежала впереди. Иуда видел, как она оставила дорогу под стеной и пошла прямо на Кедронский ручей. Иуда хотел прибавить шагу, но фигурка обернулась и угрожающе махнула рукою. Тогда Иуда отстал. …Дорога вела в гору, и Иуда подымался, тяжело дыша, из тьмы попадая в узорчатые лунные ковры. Он увидел на поляне на левой руке у себя тёмное колесо масличного жома и груду бочек… Нигде не было ни души. Теперь цель была близка.

И негромко он крикнул:

– Низа!

Но вместо Низы, отлепившись от толстого ствола маслины, перед ним выпрыгнула на дорогу мужская коренастая фигура, и что-то блеснуло в руке у неё и погасло.

Как-то сразу Иуда понял, что погиб, и слабо крикнул: «Ах!»

Он бросился назад, но второй человек преградил ему путь.

Первый, что был впереди, спросил Иуду:

– Сколько получил сейчас? Говори, если хочешь сохранить жизнь!

Надежда вспыхнула в сердце Иуды. Он отчаянно вскрикнул:

– Тридцать денариев, тридцать денариев. Вот они! Берите! Но сохраните жизнь!

Передний мгновенно выхватил у него из рук кошель. В то же мгновение сзади него взлетел нож и, как молния, ударил его под лопатку. Иуду швырнуло вперёд, и руки со скрюченными пальцами он выбросил вверх. Передний размахнулся и по рукоять всадил кривой нож ему в сердце. Тело Иуду тогда рухнуло наземь».

После этого третья фигура появилась на дороге. Она была в плаще с капюшоном. Первый и второй торопливо упаковали кошель в кожу, перекрестили верёвкой. Второй из нападавших засунул свёрток за пазуху, и затем оба устремились из Гефсимании вон. Через несколько секунд на дороге никого не осталось.

«Человек в капюшоне, покинув зарезанного, устремился в чащу и гущу маслин к гроту и тихо свистнул. От скалы отделилась женщина в чёрном, и тогда оба побежали из Гефсимании, по тропинкам в сторону, к югу».

Их ждали лошади, которые стояли в потоке ручья, и на одной из лошадей сидел коновод.

«Мужчина, став на камень, посадил на лошадь женщину и сам поместился сзади неё. …Он тронул поводья, и горячая лошадь пошла рысью, потряхивая всадницу, прижавшуюся к спутнику.

После молчания женщина тихо сказала:

– А он не встанет? А вдруг они плохо сделали?

– Он встанет, – ответил круглолицый шлемоносный гость прокуратора, – когда прозвучит над ним труба мессии, но не раньше. – И добавил: – Перестань дрожать. Хочешь, я тебе дам остальные деньги?

– Нет, нет, – отозвалась женщина, – мне сейчас их некуда деть. Вы перешлите мне их завтра.

– Доверяешь? – спросил приятным голосом её спутник.

Путь был недалёк. Лошадь подходила к южным воротам. Тут военный ссадил женщину, пустил лошадь шагом. Так они появились в воротах. Женщина стыдливо закрыло лицо покрывалом, идя рядом с лошадью.

…Где рассталась пара, неизвестно, но уже через четверть часа женщина стучалась на греческой улице в дверь домика неунывающей вдовы ювелира Энанты. Из открытого окна виден был свет, слышался мужской и женский смех.

– Где же ты была? – спрашивала Энанта, обнимая подругу. – Мы уже потеряли терпение.

Низа под строгим секретом шёпотом сообщила, что ездила кататься со своим знакомым. Подруги обнимались, хихикали. Энанта сообщила, что в гостях у неё командир манипула, очаровательный красавец».

Как видите, текст полной рукописной редакции существенно дополняет то, о чём Михаил Афанасьевич не стал писать в окончательной редакции романа.

Во-первых, подружка Низы Энанта – вдова ювелира. (К теме валюты и драгоценностей, которая достаточно часто звучит в романе, мы ещё вернёмся.)

Во-вторых, у Энанты в этот вечер за праздничным столом не кто-нибудь, а командир манипула, то есть человек, занимающий командную должность в римской армии.

В-третьих, Энанта не догадывается, что её подруга Низа связана с Афранием.

В-четвёртых, за участие в удачно проведённой операции по ликвидации предателя Иуды Низа получает от Афрания денежное вознаграждение. Причём оставшуюся часть просит передать ей завтра. То есть она доверяет Афранию, а значит, не в первый раз выполняет его поручения.

Наконец, в-пятых, Низа из темноты наблюдала, как режут человека. И это для нас самое важное, что мы смогли узнать о Низе из текста полной рукописной редакции «Мастера и Маргариты». Дело в том, что в более раннем варианте романа, который носит название «Великий канцлер», Михаил Булгаков впервые даёт описание приёма, который Воланд устроил для своих гостей, и на этом приёме был убит предатель барон, захотевший посмотреть, что происходит в квартире появившегося в Москве Воланда. На некоторых рукописных листах «Великого канцлера» писатель проставлял даты, и цитируемый ниже отрывок был им написан 16/XI.33.

«– Вас, барон, как я вижу, – вдруг произнёс хозяин, – удивляют мои гости? Да, не скрою и не стану отрицать, они оригинальны, но, поверьте, вы изумляете их не меньше, чем они вас. Итак, милый барон, скажите……

Внутри Маргариты оборвалось что-то, но ужас она не испытывала, а скорее чувство жуткого веселья. Впервые при ней с таким искусством и хладнокровием зарезали человека».

Что спросил Воланд у барона, неизвестно – булгаковский текст на этом обрывается. Но то, что на глазах Маргариты зарезали предателя барона, подсказывает, что подручная Афрания Низа из «древних глав», на глазах которой зарезали предателя Иуду, это та же Маргарита из романа, на глазах которой зарезали барона, или всё та же Елена Сергеевна Булгакова из реальной московской жизни.

Впервые предположение о том, что Елена Сергеевна сотрудничала с ОГПУ – НКВД, высказала жена старшего сына Елены Сергеевны, Дзира Тубельская. В письме к известному булгаковеду Мариэтте Чудаковой, которое Мариэтта Омаровна опубликовала в десятом выпуске сборника Тыняновских чтений, Дзира Эдуардовна задаёт ряд вопросов по поводу своей свекрови и сама же на них отвечает:

«Откуда такая роскошь в её жизни? Ведь временами М.А. почти ничего не зарабатывал. Откуда дорогие огромные флаконы Герлен и Шанель, когда их в Москве никто и не видывал? Откуда шубы и прекрасная одежда, обувь от Барковского? Откуда возможность прекрасно принимать многочисленных гостей? Откуда возможность посещать приёмы в американском посольстве, принимать у себя дома американцев, да и тех же осведомителей? Откуда возможность подписывать какие-то договоры на издание за границей? Почему так активно взяла она в руки все дела М.А. – переговоры с театрами, с издательствами и пр.? Почему, наконец, она так быстро покинула обеспеченный дом Шиловского, разделила сыновей и последовала за крайне сомнительным будущим с Булгаковым? Думаю, у неё была уверенность в незыблемости её собственных доходов. И необходимость следовать некоему приказу…»

Отец Дзиры Тубельской был дипкурьером, поэтому в детстве Дзира провела шесть лет в Америке и три – в Лондоне. В 1938-м году отца отозвали в Россию и расстреляли. Квартиру отняли и вместо неё дали маленькую комнатушку. От всего этого мать Дзиры попала в сумасшедший дом, и молодая девушка осталась одна.

Корреспонденту «Огонька» Дзира Эдуардовна дала интервью, которое было опубликовано в № 19 журнала за 2002 год.

«– …я поступила в десятый класс очень впоследствии знаменитой 110-й школы. Вместе со мной учился Женя Шиловский, сын Елены Сергеевны Булгаковой. У нас начался школьный роман, мы очень нежно любили друг друга и сразу после выпускных экзаменов поженились.

– И вы стали невесткой Михаила Булгакова…

– Нет, я была невесткой генерала Евгения Александровича Шиловского, начальника Академии Генштаба. После их с Еленой Сергеевной развода старший сын Женя остался с отцом. А младший Серёжа жил с матерью. Генерал Шиловский был благородным человеком и не побоялся взять меня, дочь врага народа, к себе в дом. Наверное, это меня и спасло. Я без проблем поступила в иняз, так как знала язык лучше преподавателей. Таких, как я, образовалась целая группа, и мы за год окончили четыре курса.

– Хорошенькая юная дочь врага народа. А НКВД на вас не покушался?

– Когда арестовали отца, мне прозрачно намекнули, что я должна послать Берии свою фотографию и тогда всё разрешится. Но я просто не смогла этого сделать. И отец бы мне этого не простил.

– Очень хочется вернуться к Михаилу Афанасьевичу. Каков он был в быту?

– Мне трудно сказать что-то определённо, потому что, когда я с ним встречалась, он уже сильно болел, плохо видел. Когда приходили гости, стол накрывали в одной комнате, а он лежал в смежной. Двери оставляли открытыми. Михаил Афанасьевич со своего ложа подавал реплики. Его присутствие всегда чувствовалось.

В 1942 году я развелась с мужем…

– Как так? Такая любовь – и вдруг! Сколько же вы были замужем?

– Три года… Елена Сергеевна написала моему мужу, что я её бросила, что меня кто-то увёз. Сейчас, когда прошло столько времени, я могу не стесняясь говорить, что никого у меня не было, я была Жене верна. Но тогда меня сильно задело: «Поверил? Значит, будем разводиться». Мы были совсем молодые. Всю жизнь потом дружили. В сорок два года он умер от саркомы и был похоронен на Новодевичьем кладбище.

– С Еленой Сергеевной вы, наверное, рассорились. Она же вас, по сути, развела

– Нет, мы остались в добрых отношениях. Я думаю, она меня немножко по-женски ревновала к своим поклонникам – Фадееву и Луговскому, которого я терпеть не могла по причине его пития.

– Вдова Булгакова – и дорожит каким-то Луговским и (я бы даже сказал) каким-то Фадеевым?!

– Мне это было непонятно. Фадеев прятался у неё на квартире перед нашим отъездом в эвакуацию. Его разыскивала вся Москва, он был в дымину пьян, и я приносила ему водку, которую Елена Сергеевна просила меня найти. Елена Сергеевна очень красивая.

– А вам так не казалось?

– Она была ухоженная, у неё был великолепный вкус и возможность красиво одеваться. Сперва она была замужем за Шиловским, потом ушла вроде бы на гораздо более бедное существование к Булгакову. Но её скромная жизнь… Я не помню дня, чтобы у неё на столе не было икры, шампанского и ананасов. Если сравнивать, то быт в доме генерала был гораздо скромнее. Шиловский к тому времени женился на дочери Алексея Толстого Марьяне. Она была доктором химических наук, хорошо зарабатывала. То есть на семью две стабильные зарплаты, но у них я никогда ничего похожего не видела.

– Может, роскошный стол входил в негласный писательский кодекс…

– Если внимательно читать письма Булгакова, там постоянно повторяется: «Нет денег». А Елена Сергеевна заказывала себе обувь у знаменитого сапожника Барковского. Он работал на Арбатской площади, до сих пор сохранился дом с подворотней. Мы к нему вдвоём ходили. Это считалось самым дорогим, что было в Москве. Она выбирала самую лучшую лайку. Генерал Шиловский вряд ли бы осилил такой подарок для своей жены.

– А Михаил Афанасьевич осилил?

– Я думаю, что Михаил Афанасьевич понятия об этих деньгах не имел.

– Но не дитя же он был?

– Дитя не дитя, но он был, безусловно, вне этого. У них всё время была прислуга, Елена Сергеевна палец о палец дома не ударяла. Я такого больше нигде не видела.

– Но известно, что в последние годы Булгакова власть была к нему крайне лояльна. И «Мольер» в МХАТе шёл…

– …и в Малом его инсценировали. Я ничего не говорю. Но тренд жизни был нетипичный. И Женечка мой дико страдал от такой раздвоенности. Ему перешивался костюм из гимнастёрки отца, он иногда стеснялся идти со мной в театр. А младший брат купался в роскоши. Женя дико мучился, что не мог заработать какие-то деньги и помочь мне. Когда мы приходили к Елене Сергеевне, он видел мои глаза. Всё это было очень сложно.

– Сейчас многих записывают в агенты НКВД.

– Это было очень распространено. НКВД специально вербовал красивых женщин. Вот только что в Париже, в возрасте 96 лет, умерла моя близкая знакомая – Элизабет Миньян. У неё была сестра, и их история очень похожа на историю Эльзы Триоле и Лили Брик. Они родились даже не в Москве, а в Старой Руссе. Выучили язык, начали работать в Коминтерне. Одна вышла замуж за секретаря французской компартии, вторая – за коммуниста-немца. Одна жила в Париже. Вторая – в Берлине. Элизабет до самого последнего времени (до распада СССР, последние десять лет я с ней близко не общалась) получала из Москвы огромную пенсию, какая и не снилась коренным французам. Время от времени она приезжала в СССР по приглашению международной комиссии Союза писателей, отдыхала в Дубултах, где мы с ней и познакомились. Во все времена она интересовалась жизнью писателей и артистов, всех принимала у себя в Париже. У неё жили и Григорий Александров, и Любовь Орлова, и Стасик Ростоцкий. …Может, я грешу, но иного способа иметь бытовые блага тогда не было. Мой отец работал дипломатом, он был старым большевиком, но его оклад был довольно скромным. В Америке мы жили очень просто, фрукты покупали, но лишнего ничего. На этом фоне жизнь Елены Сергеевны мне показалась невероятной, экстравагантной. И духи Герлен, которые у неё стояли вот в таких флаконах… Это она меня приучила к духам. Я жила в Англии и не знала, что они существуют. Даже после войны их можно было купить в крохотных пузырьках, а у неё всегда было изобилие. А шубы, которые она небрежно скидывала, когда приходила к кому-нибудь в дом? Елена Сергеевна была натурой особенной. Как вы думаете, какое место в Москве она посетила прямо перед эвакуацией? Генерал Шиловский специально прислал для этого машину. Мы заехали к косметичке Иве Лазаревне на Никитский бульвар, взяли плетёную корзину кремов и румян и только после этого отправились на вокзал

– Чудакова с вами согласилась?

– Да, как ни странно. Она попросила написать письмо на эту тему. Шли Тыняновские чтения, и мой опус поместили в сборник материалов. Узким специалистам, возможно, было интересно».

Интервью в «Огоньке» и материалы Тыняновских чтений по-разному были встречены исследователями жизни писателя. Так, например, Алексей Варламов в книге о Михаиле Булгакове, вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей», насчитал целых девять пунктов, по которым не стоит придавать значения воспоминаниям Дзиры Тубельской. Самым первым пунктом в том списке Варламова является то, что «Дзира Тубельская попала и к Булгаковым, и к Толстым лишь в 1939 году, стало быть, все её суждения, относящиеся к предыдущим годам, произрастали на почве слухов весьма недостоверных».

Но, во-первых, Дзира попала не к Булгаковым и Толстым, а в семью генерала Шиловского, о котором она отзывается, как о благородном человеке, не побоявшемся взять дочь врага народа к себе в дом. Во-вторых, – и это главное – Дзира Эдуардовна была не подругой Елены Сергеевны и не соседкой по лестничной площадке, которые, глядя со стороны, могли высказывать своё мнение о причинах непонятно откуда взявшихся денег у Елены Сергеевны. Дзира пришла в тот дом, из которого за несколько лет до этого ушла Елена Сергеевна, поэтому её суждения произрастали не на почве слухов, а на том, что знали в семье Шиловского, но хранили за закрытыми дверями.

Евгений Александрович Шиловский прекрасно понимал, чем грозит малейшая ошибка Дзиры, которая была дочерью врага народа. Он не только мог, но и обязан был предупредить жену своего сына, чтобы она крайне осторожно вела себя в присутствии свекрови. То, что рассказывает корреспонденту «Огонька» Дзира Эдуардовна о водке для Фадеева, в поисках которой она бегала по Москве, или о том, как, испугавшись ревности Елены Сергеевны, уехала от неё, видимо, опасаясь, что свекровь сможет наказать дочь врага народа, всё это подтверждает, что её суждения прорастали далеко не на слухах, а основывались на том, что она услышала от генерала Шиловского.

Евгений Александрович Шиловский за время совместной жизни с Еленой Сергеевной не мог не заметить некоторые странности в поведении своей жены, в частности то, что она тратит существенно больше, чем позволяет их семейный бюджет. И, видно, он предложил молодой ещё тогда Дзире обратить внимание на несоразмерность расходов в своей семье и в семье Булгаковых. Но вот чего не могла сделать Дзира Эдуардовна, так это рассказать Мариэтте Чудаковой или корреспонденту «Огонька», что эту информацию она получила от бывшего мужа Елены Сергеевны. Поэтому остальные восемь пунктов из списка Алексея Варламова, на мой взгляд, можно даже не читать.

Мариэтта Омаровна Чудакова, которая первая составила подробное жизнеописание Михаила Булгакова, в курсе лекций проекта «Академия» образовательного канала «Арзамас» сказала о Елене Сергеевне следующее:

«…Я, например, на 95% процентов уверена, что ещё до Булгакова заполучили органы и Елену Сергеевну как жену Шиловского. Иначе трудно объяснить некоторые вещи, а самое главное, трудно объяснить важнейшую черту романа, что важнее всего. Она была красоткой, весьма харизматичной, держательницей салона. Трудно объяснить, почему все до одного сидевшие за столом у Шиловских погибли, а все их жены или были расстреляны, или попали в лагерь. Уцелели один Шиловский и она. Гораздо важнее другие вещи. Булгакова не печатают, не ставят, а он не вылезает из американского и английского посольств».

Мариэтта Чудакова, на мой взгляд, была права. Очень важно понять, почему человек, который, по её словам, «не вылезает из американского и английского посольств», смог пережить страшные годы террора. Ответ мы получим, если разберёмся, сотрудничала ли Елена Сергеевна с ОГПУ, а если сотрудничала, то в чём это сотрудничество выражалось: в обычных ли доносах, как полагают некоторые исследователи, или в чём-то другом?

Но прежде нам предстоит выяснить, как познакомились Елена Сергеевна Шиловская и Михаил Афанасьевич Булгаков.

Алексей Варламов в книге о Михаиле Булгакове из серии «ЖЗЛ» пишет:

«Долгое время было принято считать, что снятие с репертуара пьесы «Дни Турбиных» укладывалось в общее русло политики ужесточения коммунистического режима в год «великого перелома». Хотя неясность оставалась. Почему в начале февраля 1929-го Сталин в письме Билль-Белоцерковскому высказался в защиту «Турбиных», а уже в марте пьеса была снята с репертуара? Уж наверное не без ведома её главного поклонника.

Более или менее полная картина изгнания «Турбиных» из Художественного театра стала известна только в наше время, после того как были опубликована стенограмма состоявшейся 12 февраля 1929 года в рамках Недели украинской литературы встречи генерального секретаря ЦК ВКП(б) с группой украинских писателей».

На той встрече, выступая перед украинскими писателями, Сталин, для примера, обратился к пьесе «Дни Турбиных», события в которой происходят в Киеве, и сказал про её автора следующее:

«…чужой он человек, безусловно. Едва ли он советского образа мысли. Однако своими «Турбиными» он принёс всё-таки большую пользу, безусловно».

Как свидетельствует стенограмма встречи, после этих слов Сталина в зале начался шум, так как многие из присутствующих украинских писателей смотрели этот спектакль и с мнением Сталина были не согласны. Далее в стенограмме зафиксирована острая и длительная дискуссия между генеральным секретарём и украинскими писателями, которые оспаривали любые доводы Сталина, пытающегося защитить пьесу.

«Сталин: …Я против того, чтобы огульно отрицать всё в «Днях Турбиных», чтобы говорить об этой пьесе как о пьесе, дающей только отрицательные результаты. Я считаю, что она в основном плюсов даёт больше, чем минусов. Вот что пишет товарищ Петренко: «Дни Турбиных»… (цитата в стенограмме не приведена)». Вы чего хотите, собственно?

Петренко: Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы.

Голос с места: Это единодушное мнение».

Не смог Сталин в ходе долгой дискуссии отстоять пьесу Булгакова, снятие которой с репертуара МХАТа виделось украинским писателям достойным результатом их поездки в Москву. Сталин вынужден был прислушаться к мнению писателей, представляющих одну из крупнейших союзных республик, и «Дни Турбины» в марте 1929 года были сняты с репертуара Художественного театра.

Думаю, не ошибусь, если скажу, что Сталин не был бы Сталиным, если, проиграв в споре, не попытался бы понять причину своего поражения. А причина-то простая: у Сталина не было уверенности, что не он, а украинские писатели неверно понимают Булгакова. Неизвестно, сам ли Сталин просил собрать для него дополнительную информацию о драматурге, или руководство ОГПУ, как только узнало о серьёзных разногласиях, возникших на встрече Сталина с украинскими писателями, без подсказки сверху, сделало соответствующий запрос в агентурную сеть. Но прошло чуть больше двух недель после встречи с писателями Украины, и в литературной сводке ОГПУ от 28 февраля 1929 года появилось сообщение от одного из секретных агентов. Содержание этой сводки стало известно в годы перестройки, когда были рассекречены некоторые архивы КГБ.

«…Булгаков написал роман, который читал в некотором обществе, там ему говорили, что в таком виде не пропустят, так как он крайне резок с выпадами, тогда он его переделал и думает опубликовать, а в первоначальной редакции пустить в качестве рукописи в общество, и это одновременно вместе с публикацией в урезанном цензурой виде».

И, конечно же, сразу, как только прошла информация о новом романе писателя, чьё творчество вызывало не только споры критиков, но и повышенный интерес у Сталина, перед руководством ОГПУ встала задача собрать наиболее полные сведения о сюжете и идее ещё не опубликованного произведения.

Но устроить у Булгакова обыск и изъять написанный роман нельзя, так как творчеством Булгакова интересуется Сталин и на совещании с украинскими писателями он защищал драматурга. Дожидаться, когда Булгаков подготовит к публикации исправленный роман, это действовать по пословице: «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», – что, в случае с таким сильным и далеко не советским писателем и драматургом, каким являлся Михаил Булгаков, недопустимо.

А это значит, рядом с Булгаковым должен быть тот, кого писатель допустит в свой сложный внутренний мир.

Елена Сергеевна говорила, что её знакомство с Михаилом Афанасьевичем было, в общем-то, случайным. В своих воспоминаниях о самой первой встрече она всегда обращала внимание, что той встречи в гостях у семьи Моисеенко, где они познакомились, могло и не быть. Ведь Моисеенко были не её знакомыми, а знакомыми её мужа, Евгения Александровича Шиловского (они были знакомы по Киеву), и сама она до этого у них не была. Её муж, Евгений Александрович Шиловский, ходил в гости к этой семье один, и только тогда, когда Елена Сергеевна куда-то уезжала. Но в тот вечер на масленой неделе она всё-таки решила к ним сходить, несмотря на то что в этот раз надо было идти одной, так как муж был в командировке. Объяснение этому Елена Сергеевна всегда давала простое: она не собиралась к ним идти, но, когда узнала, что там будет Булгаков, чьи произведения ей очень нравились, она тут же решила, что пойдёт к Моисеенко.

Кстати, правильно произносить фамилию Евгения Александровича надо с ударением на первый слог. Ши́ловские были дворянами Тамбовской губернии и настаивали на таком произношении своей фамилии, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что корни этого семейства следует искать в Польше.

По воспоминаниям всё той же Елены Сергеевны, Михаил Булгаков тоже не собирался в тот вечер быть у Моисеенко. Писатель к тому моменту уже принял решение прекратить знакомство с этой семьёй, но ему пообещали, что там будут интересные гости, и он всё-таки принял предложение и вместе с женой пришёл в тот вечер к художникам Моисеенко на блины.

Как видите, Елена Сергеевна достаточно ясно даёт понять, что та судьбоносная встреча Мастера со своей Маргаритой могли и не состояться.

Но, судя по тому, что 13 февраля 1961 года Елена Сергеевна писала своему старшему брату, Александру Сергеевичу Нюренбергу, череда случайностей в тот вечер на этом не заканчивается. Давайте прочитаем её рассказ:

«На днях будет ещё один 32-летний юбилей – день моего знакомства с Мишей. Это было на масленой, у одних общих знакомых (масленица в 1929 году пршлась на 17 марта. – А.Р. ). По Киеву они были знакомы с Мишей, но он их не любил и хотел закончить бывать у них. С другой стороны, Евгений Александрович (на тот момент муж Елены Сергеевны. – А.Р. ), живя какое-то время в Киеве, познакомился с ними, и бывал у них только тогда, когда я уезжала куда-нибудь летом и он оставался один, мне почему-то не хотелось с ними знакомиться. Но тогда они позвонили и, уговаривая меня прийти, сказали, что у них будет знаменитый Булгаков, – мгновенно решила пойти. Уж очень мне нравился он как писатель. А его они тоже как-то соблазнили, сказав, что придут интересные люди, словом, он пошёл. Сидели мы рядом (Евгений Александрович был в командировке, и я была одна), у меня развязались какие-то завязочки на рукаве (Лиличка должна помнить это платье, я его купила у Энтиной), я сказала, чтобы он завязал мне. И он потом уверял всегда, что тут-то и было колдовство, тут-то я его и приворожила на всю жизнь. На самом деле, ему, конечно, больше всего понравилось, что я, вроде чеховского дьякона в «Дуэли», смотрела ему в рот и ждала, что он ещё скажет смешного. Почувствовав такого благодарного слушателя, он развернулся вовсю и такое выдал, что все просто стонали. Выскакивал из-за стола, на рояле играл, пел, танцевал, словом, куражился вовсю. Тут же мы условились идти на следующий день на лыжах. И пошло».

Другими словами, собираясь к Моисеенко, Елена Сергеевна, видимо случайно, остановила свой выбор на том платье, на рукавах которого были завязочки. За столом она случайно оказалась рядом с Булгаковым. И – надо же такому случиться! – одна из завязочек случайно развязалась. Причём завязочка была как раз на рукаве с той стороны, где сидел Михаил Афанасьевич! Так как мужа Елены Сергеевны в тот вечер в гостях у Моисеенко не было (Евгений Александрович был в командировке), а одной рукой завязать ту злополучную завязочку сама Елена Сергеевна не могла, то пришлось обратиться за помощью к известному драматургу, сидевшему рядом с ней за столом. Так как в гостях у Моисеенко Елена Сергеевна, по её же словам, буквально в рот смотрела знаменитому драматургу с ожиданием чего-то большего, то череда случайностей привела к тому, что Булгаков был околдован Еленой Сергеевной и пригласил её уже на следующий день покататься с ним на лыжах. Приглашение было принято…

Но, рассказывая историю их случайного знакомства, Елена Сергеевна почему-то забывает, что на тот момент они с Михаилом Афанасьевичем были уже знакомы.

Познакомились они на одной из встреч военных с представителями искусства, которые у себя на квартире устраивала семья Уборевичей. О том, что знакомство Елены Сергеевны с Булгаковым произошло именно там, есть свидетельство самой Елены Сергеевны. Когда в Ташкенте в 1942 году, в эвакуации, Елена Сергеевна встретилась с дочерью Уборевича Мирой (Владимирой), которая для продолжения обучения в Московском архитектурном институте в том же 1942 году вслед за институтом переехала в Ташкент, Елена Сергеевна тогда сказала Мире:

«Я ведь у твоей мамы познакомилась с Михаилом Афанасьевичем…».

Мира Уборевич, которой в 1929 году было только 5 лет, как оказалось, прекрасно помнила, тот вечер, когда к ним приходил Михаил Булгаков. Поэтому Елене Сергеевне не имело смысла рассказывать Мире историю о том, что с Булгаковым она познакомилась накануне масленицы у художника Моисеенко.

Иероним Петрович Уборевич, вернувшийся в конце ноября 1928 года из годичной командировки в Германию, где он проходил обучение в немецкой Академии Генерального штаба, был назначен на должность командующего войсками Московского военного округа. А муж Елены Сергеевны – Евгений Александрович Шиловский – был у Уборевича начальником штаба. Командующий и его начальник штаба получили квартиры в одном доме, предназначенном для высшего командного состава Красной армии. Дом в Большом Ржевском переулке был готов к заселению с первых чисел нового 1929 года, и семья вступившего за месяц до этого в новую должность Иеронима Уборевича вселилась в одну из квартир.

На рубеже 20-х и 30-х годов у Уборевичей бывали музыкально-артистические вечера, на которых встречались люди искусства и военные. Жена Уборевича Нина Владимировна, в прошлом актриса, дружила со старшей сестрой Елены Сергеевны, Ольгой Бокшанской, а Ольга работала секретарём у Немировича в Художественном театре. Те исследователи, которым известно о знакомстве Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны у Уборевичей, пишут, что Нина Владимировна просила Ольгу Бокшанскую привести на один из музыкально-артистических вечеров драматурга Михаила Булгакова, чья пьеса «Дни Турбиных» шла тогда на сцене МХАТа. Да, наверное, действительно просила. Но нельзя исключить, что Нине Владимировне идею пригласить Булгакова подсказала сама Бокшанская, которую, в свою очередь, об этом попросила её младшая сестра, Елена Сергеевна. За это говорит то, что Елена Сергеевна, чтобы создать впечатление, что знакомство у Моисеенко было случайным, никому, кроме Миры Уборевич, которую она встретила в годы войны в Ташкенте, и словом не обмолвилась, где произошла её первая встреча с Михаилом Булгаковым. Независимо от того, сама ли Нина Владимировна вдруг решила пригласить к себе на вечер Михаила Афанасьевича, или за этим приглашением стояла Елена Сергеевна, но в гостях у Моисеенко Елена Сергеевна не случайно оказалась за столом рядом с писателем – они к тому моменту были уже знакомы.

Воспоминания Елены Сергеевны, что Михаил Афанасьевич не собирался идти в гости к Моисеенко, а пошёл к ним только тогда, когда его «соблазнили, сказав, что придут интересные люди», тоже следует снабдить комментарием. Булгаков не малый ребёнок, которого можно куда-то привести, и он будет послушно сидеть и с интересом ожидать, какой сюрприз ему преподнесут хозяева, с которыми он уже решил прервать знакомство. Михаил Афанасьевич, конечно, заранее поинтересовался, кто ещё приглашён. А это наводит на мысль, что пошёл он туда, желая увидеть уже знакомую ему Елену Сергеевну, раз он не только оказался рядом с ней за столом, но и пригласил на следующий день покататься на лыжах. Из этого, в свою очередь, следует, что завязочка на рукаве Елены Сергеевны развязалась оттого, что Елена Сергеевна очень хотела, чтобы та завязочка развязалась.

Короче говоря, Булгаков не ошибался, когда говорил, что это было колдовство и что этой завязочкой Елена Сергеевна привязала его к себе на всю жизнь. Я бы только добавил, что это было хорошо продуманное «колдовство».

Процитирую отрывок из романа, в котором Мастер рассказывает о своей первой встрече с Маргаритой:

«Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. На другой день мы договорились встретиться там же, на Москве-реке, и встретились. Майское солнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моей тайною женой».

Удивляться тому, что Елена Сергеевна так легко и быстро сблизилась с Булгаковым, не стоит. Ведь до знакомства с Михаилом Афанасьевичем она была мало похожа на ту женщину, образ которой создан вокруг третьей жены писателя.

Выйдя в 1921 году замуж за Евгения Шиловского (это был её второй брак) и уже имея во втором браке ребёнка, она в октябре 1923 года пишет своей сестре Ольге Бокшанской:

«Иногда я чувствую, что такая тихая семейная жизнь совсем не по мне. Ничего меня дома не интересует. Во мне просыпается моё прежнее «я» с любовью к жизни, к шуму, к людям, к встречам».

Литературовед Владимир Лакшин в своей книге «Открытая дверь. Воспоминания, портреты» пересказывает впечатления киносценариста и драматурга Сергея Ермолинского о молодой Елене Сергеевне, которые многое объясняют:

«Многолетний друг Булгакова С.А. Ермолинский знал Елену Сергеевну совсем молоденькой женщиной, когда она не была ещё знакома с Михаилом Афанасьевичем. И вот что осталось его впечатлением тех давних лет: это была весёлая, кокетливая, небезупречного вкуса особа, которая на какой-то вечеринке лазила под стол и которую звали Ленка-боцман. Несомненно, это сущая правда, но представить её такой мне не дано. В 1963 году я познакомился и, смею сказать, подружился с дамой совсем иного рода – сердечной и безукоризненно светской, расчётливой и безудержно щедрой, весёлой и горестно-проницательной, имевшей поверх всего этого ещё лёгкий флёр инфернальности, короче, с учёной ведьмой, опытной ведуньей и чаровницей».

А были ли подозрения у самого Булгакова, что Елена Сергеевна появилась рядом с ним неспроста?

Воспоминания Елены Сергеевны об одной мистической встрече, на которую её привёл Михаил Булгаков, дают основание полагать, что уже в мае 1929 года у писателя были подозрения, что его специально околдовали. Отзвуки той мистической встречи можно отыскать в тексте одного из ранних вариантов романа, который известен как «Фантастический роман», однако в двух последних редакциях – полной рукописной и окончательной – они почти не видны. То, что они почти не видны, вполне объяснимо, ведь, чем больше времени уходило со дня мистической встречи в мае 1929 года, тем меньше значения Михаил Афанасьевич придавал тому, чему он получил тогда подтверждение, и чему потом долгие годы являлся свидетелем. Да и раскрывать перед читателями романа историю первых дней знакомства с Еленой Сергеевной писатель не считал нужным.

Кстати, именно поэтому, чтобы не привлекать слишком пристального внимания к Елене Сергеевне, которая является прообразом Низы из «древних глав», в окончательной редакции Низа пропадает из поля зрения читателей, в то время как в полной рукописной редакции романа она наблюдает за смертью Иуды, просит Афрания передать ей на следующий день деньги за соучастие в убийстве предателя, после чего спешит к Энанте, к которой в тот вечер пришёл командир манипула, очаровательный красавец . Всего этого нет в окончательной редакции романа, которая знакома массовому читателю, и роль Низы очень коротенькая: получила от Афрания указания, на улице отыскала Иуду и направила его за город, сказав ему, что будет его там ждать, и всё. Поэтому за образом Низы, только промелькнувшей в «древних главах», читателям трудно увидеть Елену Сергеевну.

Но вернёмся к мистической истории, которую в 60-х годах прошлого века Елена Сергеевна рассказала Владимиру Яковлевичу Лакшину, а Владимир Яковлевич позднее опубликовал её рассказ в той же книге, что и услышанные от Ермолинского воспоминания о Елене Сергеевне как о Ленке-боцмане.

«Вспоминала она какой-то вечер в мае 1929 года (познакомились они в феврале), когда Булгаков повёл её в сумерках в полнолуние на Патриаршие пруды и слегка приоткрыл занавес над задуманным романом: «Представь. Сидят, как мы сейчас, на скамейке два литератора, а с соседней скамьи встаёт и обращается к ним с учтивым вопросом удивительный господин в сером берете на ухо и тростью под мышкой…» Он рассказал ей завязку будущей книги, а потом повёл в какую-то странную квартиру, тут же, на Патриарших. Там их встретили какой-то старик в поддёвке, с большой белой бородой и молодой малый лет двадцати пяти. Пока они искали квартиру, стучали в дверь, Елена Сергеевна всё спрашивала: «Миша, куда ты меня ведёшь?» На это он отвечал только «Тсс…» – и прикладывал палец к губам. В какой-то комнате с камином, где не было света и только языки пламени плясали по стенам, был накрыт роскошный и по тем временам стол: балык, икра. Смутно говорилось, что старик возвращается из мест отдалённых, добирался через Астрахань. Потом сидели у камина, ворошили уголья. Старик спросил: «Можно вас поцеловать?» Поцеловал и, заглянув ей в глаза, сказал: «Ведьма».

«Как он угадал?!» – воскликнул Булгаков.

«Потом, когда мы уже стали жить вместе, я часто пробовала расспросить Мишу, что это была за квартира, кто эти люди. И он всегда только «Тсс…» – и палец к губам».

Владимир Лакшин познакомился с Еленой Сергеевной Булгаковой в 1963 году. Но за два года до этого в письме старшему брату Александру Елена Сергеевна несколько по-другому излагает подробности той таинственной встречи. После того как Елена Сергеевна сообщает брату, что на вечере у Моисеенко они договорились с Михаилом Афанасьевичем на следующий день поехать кататься на лыжах, она пишет:

«После лыж – генеральная «Блокады», после этого – актёрский клуб, где он играл с Маяковским на бильярде, и я ненавидела Маяковского и настолько явно хотела, чтобы он проиграл Мише, что Маяковский уверял, что у него кий в руках не держится. Словом, мы встречались каждый день, и, наконец, я взмолилась и сказала, что никуда не пойду, хочу выспаться, и чтобы Миша не звонил мне сегодня. И легла рано, чуть ли не в девять часов. Ночью (было около трёх, как оказалось потом) Оленька, которая всего этого не одобряла, конечно, разбудила меня: иди, тебя твой Булгаков зовёт к телефону. (Страшно раздражённо сказала.) Я подошла. «Оденьтесь и выйдите на крыльцо», – загадочно сказал Миша и, не объясняя ничего, только повторял эти слова. Жил он в то время на Большой Пироговской, а мы на Большой Садовой, угол Малой Бронной, в особнячке, видевшем Наполеона, с каминами, с кухней внизу, с круглыми окнами, затянутыми сиянием, словом, дело не в сиянии, а в том, что далеко друг от друга. А он опять повторяет: «Выходите на крыльцо». Под Оленькино ворчание я оделась (командировка-то ещё не кончилась!) и вышла на крыльцо. Луна светит страшно ярко. Миша белый в её свете стоит у крыльца. Взял под руку и на все мои вопросы и смех – прикладывает палец ко рту и молчит, как пень. Ведёт через улицу, приводит на Патриаршие пруды, доводит до одного дерева и говорит, показывая на скамейку: здесь они увидели его в первый раз. – И опять – палец у рта, опять молчание. Потом также под руку ведёт в какой-то дом у Патриарших, поднимаемся на третий этаж, он звонит. Открывает какой-то старик, роскошный старик, высоченного роста, красивый, с бородищей, в белой поддёвке, в высоких сапогах. Потом выходит какой-то молодой, сын этого старика. Идём все в столовую. Горит камин, на столе – уха, икра, закуски, вино. Чудесно ужинаем, весело, интересно. Из каких-то слов понимаю, что старик в прошлом оптовый торговец, рыбопромышленник, был в ссылке, вернулся к сыну в Москву (а сам астраханский), привёз всю эту рыбную снедь, которой его наградили в Астрахани бывшие приятели. А Миша был в приятельских отношениях с сыном его. Сидели до утра. Я сидела на ковре возле камина, старик чего-то ошалел: «Можно поцеловать вас?» – «Можно, – говорю, – целуйте в щёку». А он: «Ведьма! Ведьма! Приколдовала!» «Тут я и понял, – говорил потом всегда Миша, вспоминая с удовольствием этот вечер, вернее, ночь, – что ты ведьма! Присушила меня!» Пошли домой, и так до сих пор не знаю, у кого это я была. Миша для таинственности не сказал фамилии и всегда уверял, что всё это мне приснилось. А может быть, и не рыбопромышленник, и не астраханский, и не был в ссылке, а всё это розыгрыш? Не знаю. …Потом пришла весна, за ней лето, я поехала в Ессентуки на месяц…»

То, что Михаил Афанасьевич не называет фамилии не только самого старика, но и его сына, с которым писатель, как поняла Елена Сергеевна, был в приятельских отношениях, говорит о том, что с этим знакомством не всё чисто. Чтобы понять, что это за люди, давайте представим, в какой ситуации оказался к тому моменту Михаил Булгаков.

После беседы Сталина с украинскими писателями из репертуаров московских театров стали убирать пьесы Михаила Булгакова. Но в заграничных издательствах печатали произведения Булгакова, на сценах европейских театров ставили его пьесы. Вот только получить из-за границы гонорары в валюте было для Михаила Афанасьевича большой проблемой. В переписке той поры с зарубежными адресатами Михаил Булгаков постоянно жалуется, что полагающиеся ему авторские гонорары до него не доходят, так как их от его имени получают какие-то мошенники на непонятно каких основаниях. Вполне возможно, что писал он это для отвода глаз, полагая, что международную переписку контролирует ОГПУ, а деньги всё же получал.

Одним из путей, дающим возможность получить причитающиеся автору вознаграждения, является помощь теневых дельцов, которые вывозят из страны золото, драгоценности и валюту, а встречным потоком везут галантерею, парфюмерию, отрезы, часы. Незаконное перемещение товаров шло преимущественно через портовые города: через Ленинград, Одессу, Астрахань, Владивосток. Контрабанду прятали в угольных ямах пароходов, организовывали на судах тайные каюты, были даже случаи, когда у судна оказывалось двойное дно.

Валюту, которая причиталась Булгакову за его литературные труды, не надо было даже через границу пересылать. Валютчикам-спекулянтам необходимо было здесь – в России – заплатить за неё рублями по цене, близкой к цене чёрного рынка, и получить её за границей от доверенных лиц. А цены чёрного рынка кратно отличалась от официально установленного курса. Вот в эту авантюру, видимо, и хотел ввязаться – а может быть, и ввязался – Булгаков, когда весной 1929 года завёл знакомство с сыном того старика.

Согласно отчётам ОГПУ тех лет, в связи с острой необходимостью в валюте, возникшей из-за ускоренного выполнения плана индустриализации, участились случаи изъятия валюты у честных валютополучателей. Поэтому у Михаила Афанасьевича были все основания полагать, что в той ситуации, в которую его загнали власти из-за содержания его литературных произведений, он вполне может попасть в число тех валютополучателей, у которых изымается валюта.

Из того, что Елена Сергеевна пишет брату о той таинственной встрече, в конце которой проницательный старик разглядел в Елене Сергеене ведьму, следует, что Михаил Афанасьевич звонил ей ночью не с Большой Пироговской, как можно понять, читая её письмо, а откуда-то ближе, скорее всего, из той квартиры, где он поздним вечером о чём-то договаривался со стариком и его сыном. Звонил потому, что проницательный старик, который только что вернулся из ссылки, видимо, заинтересовался особой, сблизившейся недавно с Михаилом Булгаковым, и старик попросил Михаила Афанасьевича позвонить Елене Сергеевне и привести её в гости, несмотря на поздний час. Дом, где, по словам Елены Сергеевны, она тогда жила, находился на пересечении Большой Садовой и Малой Бронной, то есть буквально в двух шагах от Патриарших прудов. Поэтому, пока Михаил Афанасьевич встречал Елену Сергеевну на крыльце её дома, а потом показывал скамейку на Патриарших, на которой сидел герой его будущего романа Воланд, старик и сын накрыли к приходу Елены Сергеевны роскошный стол.

А зачем старому оптовому торговцу необходима была вся эта непонятная суета с ночным ужином при свечах у зажжённого камина и таинственным поцелуем? Если государство очень нуждалось в валюте, которая шла на закупку оборудования для новых заводов, то любому ясно, что от ОГПУ тут же потребовали усилить борьбу со спекулянтами валюты и теневыми дельцами, а те, в свою очередь, опасаясь провокаторов, стали проявлять повышенную осторожность и с сомнительными клиентами не связывались. Поэтому если какие-то надежду на старика и его сына у Булгакова были, то короткое слово старика «ведьма» ставит крест на попытке Михаила Булгакова воспользоваться услугами теневых дельцов.

Распознать ведьму – то есть тайного агента ОГПУ – по поцелую, если кто и может, то он, скорее, это выяснит не по поцелую, а по запаху дорогой губной помады, которой пользуется эта женщина. И здесь полезно вспомнить слова Дзиры Тубельской, которая говорила корреспонденту «Огонька», что дорогую косметику в те годы могли позволить себе только женщины, сотрудничавшие с ОГПУ.

И подтверждение слов Дзиры Эдуардовны можно видеть даже в том, что в булгаковском романе Маргарита получает в Александровском саду от гэпэушника Азазелло волшебный крем, который омолаживает всё её тело, то есть всё ту же дорогую косметику. Но ведь этот крем и превращает её в ведьму! Видимо, тот проницательный старик потом рассказал Михаилу Афанасьевичу, как ему удалось распознать в Елене Сергеевне ведьму, но писатель ему не очень-то поверил. Однако позже, в варианте романа под названием «Великий канцлер», Маргарита Николаевна получает в Александровском саду не только крем, но и… губную помаду.

Давайте почитаем отрывок из той ранней редакции, где Азазелло ещё назван Фиелло, а у Варенухи фамилия Внучаты.

«…Фиелло с удовольствием откинулся на скамейке.

– Трудный народ эти женщины, – заговорил он иронически, – и потом, что это за мода поваров посылать. Пусть бы Бегемот и ездил, он обаятельный.

«Час от часу не легче», – подумала Маргарита Николаевна и спросила, криво усмехаясь:

– Перестаньте меня мистифицировать и мучить… Я ведь несчастный человек, а вы меня поразили. Вы – повар?

– Без драм, – сухо сказал Фиелло, – повар там не повар. Внучате надавать по роже в уборной – это просто, но с дамами разговаривать – покорный слуга. Ещё раз попрошу внимания и без удивлений, а то меня тоска охватывает.

Но приведённая к повиновению Маргарита и не собиралась выражать изумление, противоречить, лишь во все глаза смотрела на Фиелло.

– Первым делом о помаде, – заговорил Фиелло и вдруг вынул из кармана золотой футлярчик, – получайте, – затем вынул золотую же плоскую и круглую коробочку и тоже вручил Маргарите. – Это крем. Вы порядочно постарели за последнее время, Маргарита Николаевна…

«О, рыжая сволочь!» – про себя сказала Маргарита, но вслух ничего не осмелилась произнести.

– Ровно в десять с половиной вечера, – строго глядя, заговорил Фиелло, – благоволите намазать губы помадой, а тело кремом. Кожа у вас станет белой, нежной, как девическая, вы не узнаете себя, затем оденьтесь, как вам нравится – это всё равно, – и ждите у себя. За вами приедут, вас отправят, вас доставят. Ни о чём не думайте».

Гэпэушник Фиелло/Азазелло неспроста передаёт Маргарите крем и губную помаду. Крем не только омолаживает её кожу, но и делает тело невидимым, ведь оставаться незаметным для окружающих – это основное требование к секретным агентам. А исключительная по качеству губная помада – это основное оружие агента-ведьмы. И старику, который ехал из отдалённых мест через Астрахань и который, видимо, сам был связан с доставкой из-за границы всевозможных дефицитных в Советской России товаров, не представляло большого труда отличить импортную парфюмерию от отечественной.

Подсказка насчёт того, что бородатый старик, приехавший из Астрахани с икрой и балыком, как-то был связан с валютой, оставлена Михаилом Булгаковым в одном из эпизодов ранней редакции романа, носящей название «Фантастический роман». В этом эпизоде упоминается торговец рыбой, который сидит рядом с арестованным за хранение валюты Никанором Ивановичем Босым на полу переполненной тюремной камеры, вернее, «театрального зала», так как всё действие этой сцены из романа происходит в сновидениях Никанора Ивановича.

«Удивило Никанора Ивановича то, что всё это безумно пахло карболовой кислотой.

Кроме того, поразился Никанор Иванович тем обстоятельством, что все зрители, а их было по первому взгляду человек полтораста, сидели не на стульях, а просто на полу – довольно тесно.

Тут смутно запомнил Никанор Иванович, что все зрители были мужского пола, все с бородами и с усами, отчего казались несколько старше своих лет.

На Никанора Ивановича никто не обратил внимания, и тогда он последовал общему примеру, то есть уселся на пол, оказавшись между худым дантистом, как выяснилось впоследствии, и каким-то здоровяком с рыжей бородой, бывшим рыбным торговцем, тоже как узналось в своё время».

Автор романа хоть и обещал в своё время рассказать об этом рыбном торговце с рыжей бородой, но так это обещание не выполнил. Видимо, здесь тоже «Тсс…» – и палец к губам.

По воспоминаниям Елены Сергеевны о том старике-рыботорговце, который попросил разрешения её поцеловать, то был «роскошный старик, высоченного роста, красивый, с бородищей». Но и торговец рыбой, который сидит на полу рядом с Никанором Ивановичем, своей рыжей бородой выделяется из серой массы остальных сидельцев. Причём выделяется не только в «Фантастическом романе», но и в последующих редакциях романа.

В этой таинственной истории важно ещё и то, что, судя по письму Елены Сергеевны брату, её среди ночи в той квартире ждали.

Но Михаил Афанасьевич не для того посадил торговца рыбой в «театральный зал», чтобы он слушал, как председатель жилтоварищества Никанор Иванович Босой со сцены клянётся и божится, что валюту ему подбросили. Сидит там торговец рыбой для того, чтобы после выхода на сцену Иды Геркуловны Ворс, которая появилась, держа в руках «золотой подносик, на котором лежала толстая пачка, перевязанная конфетной лентой, и брильянтовое колье, от которого во все стороны отскакивали синие, жёлтые и красные огни», то и торговцу рыбой, и всем другим валютчикам, сидящим в «театральном зале», становилось ясно: для них Ида Геркуловна – ведьма. Ведь валюту и драгоценности у неё прятал Сергей Герардович Дунчиль, который, по наивности, полагал, что Ида Геркуловна его любовница. А эта «любовница» взяла да и сдала Сергея Герардовича в ОГПУ вместе со всеми его драгоценностями и валютой.

Иду Геркуловну, которой могла наскучить бытовая суета, видимо, однажды поймали на махинациях с валютой, и, чтобы не портить себе жизнь тюремным сроком, она стала сотрудничать с ОГПУ. Ей не надо было сообщать, кто что сказал и кто какой анекдот рассказал. Ей надо было продолжать заниматься тем, чем она занималась до задержания: вести авантюрный образ жизни и зарабатывать деньги на перепродаже валюты и драгоценностей, но при этом выявлять крупных дельцов этого теневого рынка. Таких, к примеру, как Дунчиль.

Правда, сотрудничество с органами подразумевает, что при необходимости Иде Геркуловне могут дать конкретное задание. А в некоторых случаях Ида Геркуловна может даже развестись с мужем и вступить в новый брак.

Слово старика, который разглядел в Елене Сергеевне тайного агента ОГПУ, на Михаила Афанасьевича в некотором роде подействовало. Поэтому осенью того же 1929 года Булгаков решил подшутить над ней, намёками сообщая, что задумал написать пьесу антисоветского содержания. Эту историю Елена Сергеевна записала позднее, и она сохранилась в её архиве. История была опубликована в 1990 году в первом издании её дневников.

«Как-то осенью 1929 года Михаил Афанасьевич очень уж настойчиво звал по телефону – приди к нему на Пироговскую. Пришла. Он запер тщательно все двери – входную, из передней в столовую, из столовой в кабинет. Загнал меня в угол около круглой чёрной печки и, всё время оглядываясь, шёпотом сказал, что есть важнейшее известие, сейчас скажет. Я привыкла к его розыгрышам, выдумкам, фокусам, но тут и я не смогла догадаться – шутит или всерьёз говорит.

Потребовав тысячу клятв в молчании, наконец, сообщил, что вздумал написать пьесу.

– Ну! Современную!

– Если я тебе скажу два первых слова, понимаешь, скажу первую реплику, ты сразу догадаешься и о времени и о ком…

– Ну, ну…

– Подожди… – Опять стал проверять двери, шептать заклинания, оглядываться.

– Ну, говори.

После долгих отнекиваний, а главное – уверений, что первая реплика объяснит всё, шёпотом сказал:

– «Рагно, воды!» – И торжествующе посмотрел на меня. – Ну, поняла?

Срам ужасный – ничего не поняла – ни какое время, ни о ком пьеса.

– Ээ, притворяешься. Всё поняла.

Пришлось признаться в полном своём невежестве.

– Ну, как же… Ведь всё ясно. Ранго – слуга Мольера, пьеса о Мольере! Он выбегает со сцены в свою уборную и кричит: «Ранго, воды!», утирает лоб полотенцем. Но, смотри, ни-ко-му ни слова!»

Осенью 1929 года в памяти Елены Сегреевны ещё свежи были воспоминания о таинственном старике, который назвал её ведьмой. Поэтому, услышав, что речь идёт о пьесе про Мольера, она сразу поняла, для чего Булгаков устроил этот розыгрыш с клятвами за тщательно закрытыми дверьми. Михаил Афанасьевич, который, конечно, помнил слова старика, этим розыгрышем смог показать Елене Сергеевне, насколько она ему дорога и что ему будет больно, если она его предаст. Этот эпизод из их ранний отношений, видимо, был памятен Елене Сергеевне, если она его записала. Ведь после этого розыгрыша, смысл которого был ясен им обоим, они стали по-настоящему близкими людьми.

В историю страны 1929 год вошёл как «год великого перелома».

А вот писателю и драматургу Михаилу Булгакову, который с таким трудом, но начал всё-таки подниматься к вершинам успеха, начавшееся в 1929 году стремительное падение казалось каким-то наваждением, колдовством. После беседы Сталина с украинскими писателями МХАТ снимает с репертуара «Дни Турбиных»; 17 марта – последнее представление «Зойкиной квартиры» в Театре Вахтангова; в начале июня – последнее представление «Багрового острова» в Камерном театре.

Условия для нормальной творческой работы у Михаила Булгакова ещё больше усложнились, после того как 3 июня 1929 года лидер Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) поэт и драматург Владимир Киршон, подводя итоги театрального сезона 1928/29 годов, пишет в газете «Вечерняя Москва»:

«Сезон 1928/29 года не был блестящ, но – думается мне – весьма поучителен. Прежде всего, отчётливо выявилось лицо классового врага. «Бег», «Багровый остров» продемонстрировали наступление буржуазного крыла драматургии».

В той же газете начатую Киршоном травлю Булгакова подхватил руководитель Главреперткома Фёдор Раскольников, который отметил сильный удар, нанесённый по необуржуазной драматургии закрытием «Бега» и снятием Театром Вахтангова «Зойкиной квартиры».

15 сентября 1929 года другой член реперткома – Пикель – перед началом нового театрального сезона пишет в общесоюзной газете «Известия» о Булгакове следующее:

«Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества. …В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Закрылась «Зойкина квартира», кончились «Дни Турбиных», исчез «Багровый остров». Снятие булгаковских пьес знаменует собой тематическое оздоровление репертуара».

24 августа 1929 года Михаил Булгаков напишет младшему брату Николаю, который после Гражданской войны оказался в Париже:

«Теперь сообщаю тебе, мой брат: положение моё неблагополучно. Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР, и беллетристической ни одной строки моей не напечатают».

3 сентября 1929 года Михаил Афанасьевич обращается к секретарю ЦИК Союза ССР А.С. Енукидзе:

«…ввиду того, что абсолютная неприемлемость моих произведений для советской общественности очевидна, …прошу разрешить мне вместе с женой моей Любовью Евгеньевной Булгаковой выехать за границу на тот срок, который Правительство Союза найдёт нужным назначить мне».

Ответа на это обращение нет. Вместо ответа в октябре 1929 года издания с произведениями Булгакова изымаются из библиотек.

И тогда драматург Булгаков начинает работать над пьесой о Мольере – «Кабала святош».

Мало кто не догадывался, что через сценический образ булгаковского Мольера, чья пьеса «Тартюф» стала, что называется, поперёк горла членам Кабалы Священного Писания, Михаил Афанасьевич рассказывает о себе и своих пьесах, только что запрещённых в трёх московских театрах. Но для Булгакова не только это было важно. Знавшему, что Сталин ценит его как автора пьесы «Дни Турбиных», Михаилу Афанасьевичу необходимо было докричаться до Сталина, рассказать со сцены, почему, как он считает, генеральный секретарь потерял к нему интерес как к драматургу и человеку. А причина, по мнению затравленного писателя, в том, что Сталину стало известно, что автора его любимой пьесы часто можно было видеть рядом с женой военачальника, находящегося на высокой командной должности в Московском военном округе. То есть Булгаков перешагнул ту черту в отношениях с армией, через которую не следовало переходить.

По сюжету пьесы члены «Кабалы Священного Писания» стараются погубить Мольера, написавшего пьесу «Тартюф», в которой французский драматург насмехается над церковниками. Членами Кабалы являются Брат Сила и Брат Верность. Но сила любого государства – это армия, а верность в государстве ассоциируется со спецслужбами. В пьесе Булгакова Брат Сила и Брат Верность довели до сведения короля, что знаменитый драматург совершил тяжкое преступление: он женат на своей дочери. О том, что Арманда является дочерью Мольера, стало известно во время исповеди тяжелобольной Мадлены, которая в молодые годы жила не только с Мольером, но и с другим мужчиной, а родившуюся у неё девочку назвала Арманда и всем говорила, что Арманда – её младшая сестра. И когда Мольер, покорённый красотой юной Арманды, на ней женился, то, как и все, был уверен, что Арманда – младшая сестра Мадлены. Но Мольеру так и не удалось рассказать об этом королю. И если раньше король очень высоко ценил Мольера – был милостив к нему, награждал деньгами и назначал на почётные должности, то теперь король стал к нему безразличен. Понимая, что он затравлен, Мольер пытается бежать, но это ему не удаётся, и он умирает на сцене.

Для Булгакова его ситуация казалась чем-то схожей с той, в которой оказался французский драматург. Отличие лишь в том, что Мольер, который оказался женат на своей дочери, закон всё-таки нарушал, а Булгаков не видел со своей стороны нарушений какого-либо закона. Поэтому Елене Сергеевне, которая помогала ему работать над пьесой, он подарил свою фотографию с надписью: «Крепостное право было отменено в 1861 году».

Положение Михаила Афанасьевича в течение всего 1929 года было крайне тяжёлое. В первых числах нового 1930 года он вновь пишет брату Николаю в Париж:

«Моё последнее молчание вызвано ухудшением моего положения и связанной с этим невозможностью сообразить, что и как писать.

Сообщаю о себе: все мои литературные произведения погибли, а также и замыслы. Я обречён на молчание и, очень возможно, на полную голодовку. В неимоверно трудных условиях во второй половине 1929 я написал пьесу о Мольере. Лучшими специалистами в Москве она была признана самой сильной из моих пяти пьес. Но все данные за то, что её не пустят на сцену».

21 февраля 1930 года – ещё одно письмо брату в Париж:

«…Я свою писательскую задачу в условиях неимоверных трудностей старался выполнить как должно. Ныне моя работа остановлена. Я представляю собой сложную (я полагаю) машину, продукция которой в СССР не нужна. Мне это слишком ясно доказывают ещё и сейчас по поводу моей пьесы о Мольере.

По ночам я мучительно напрягаю голову, выдумывая средство к спасению. Но ничего не видно. Кому бы ещё написать заявление?..

…15 марта наступит первый платёж фининспекции (подоходный налог за прошлый год). Полагаю, что, если какого-нибудь чуда не случится, в квартирке моей маленькой и сырой вдребезги не останется ни одного предмета».

Чуда не случилось, 18 марта 1930 года Главрепертком запрещает пьесу «Кабала святош». И только после звонка Сталина Михаилу Булгакову – об этом звонке речь пойдёт в одной из следующих глав – МХАТ приступит к репетиции пьесы, но уже под другим названием – «Мольер».

Мы подошли к тому переломному моменту в судьбе писателя, когда Михаил Афанасьевич отправит письмо членам правительства с просьбой приказать ему в срочном порядке покинуть пределы СССР в сопровождении жены Любови Евгеньевны Булгаковой. В этом же письме он напишет, что своими руками бросил в печку черновик романа о дьяволе.

Поэтому нам пора прерваться, чтобы начать новую главу.

Фраза из романа «Мастер и Маргарита» «рукописи не горят» стала крылатой и оказывает на литературоведов и читателей такое магическое действие, что многие из них, похоже, верят этим словам булгаковского Воланда. Но брошенная в огонь рукопись сгорает без следа. Поэтому мы никогда не узнаем содержания тех глав романа, которые Михаил Афанасьевич сжёг поздним вечером 12 октября 1933 года, когда стало известно об аресте Николая Эрдмана. Не сгорают только те рукописные листы, которые автор по каким-то причинам хотел сохранить и поэтому в пылающую печку не бросил. Эти важные для самого автора листы и представляют наибольший интерес для тех, кто занимается изучением булгаковского романа.

28 марта 1930 года Михаил Булгаков пишет Правительству СССР письмо, в котором рассказывает, чем закончилась многолетняя травля его и его произведений:

«…Погибли не только мои прошлые произведения, но и настоящие и все будущие. И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа «Театр».

Все мои вещи безнадёжны».

И далее в своём письме писатель заглавными буквами выделяет свою просьбу к Правительству:

«Я ПРОШУ ПРАВИТЕЛЬСТВО СССР ПРИКАЗАТЬ МНЕ В СРОЧНОМ ПОРЯДКЕ ПОКИНУТЬ ПРЕДЕЛЫ СССР В СОПРОВОЖДЕНИИ МОЕЙ ЖЕНЫ ЛЮБОВИ ЕВГЕНЬЕВНЫ БУЛГАКОВОЙ».

В тексте «Мастера и Маргариты» Мастер тоже сжигает свой роман, и только благодаря Маргарите удаётся спасти от огня несколько страниц.

Но ранее мы уже выяснили, что все события романа имеют реальную подоснову. Поэтому, если появившийся в Александровском саду рядом с Маргаритой Николаевной Азазелло удивил главную героиню тем, что начал цитировать отрывок из романа, который Маргарита успела выхватить голыми руками из огня, то это значит, что какой-то отрывок (конечно, не тот, что цитирует Азазелло, а какой-то другой) не сгорел в печном огне, а попал в контору, которая позже направила своего сотрудника Азазелло к Маргарите Николаевне с предложением быть королевой бала у одного очень влиятельного человека.

Начнём спокойно и не спеша разбираться с этим. Помогут нам узнать, что было на тех страницах романа, которые Михаил Афанасьевич не сжёг, исследовательские работы булгаковедов-профессионалов, которые имели возможность изучать архив писателя.

18 марта 1930 года Главрепертком запрещает пьесу «Кабала святош», и Михаил Булгаков, у которого, кроме долгов по налогам за прошлые гонорары, ничего уже нет, понимает, что положение его катастрофическое. Единственное, что у писателя на тот момент осталось и чем он тогда дорожил, это его отношения с Еленой Сергеевной (на тот момент ещё Шиловской) и черновики ещё не оконченных произведений, из которых главную ценность для писателя представляет роман о дьяволе. 28 марта Булгаков пишет то самое письмо в правительство, где просит приказать ему уехать вместе с женой за границу и где сообщает, что сжёг черновик романа.

Хотел ли Булгаков в тот момент уехать из России? Думаю, что категоричного решения уехать из страны Михаил Афанасьевич всё же не принял. То был порыв, связанный с запретом «Кабалы святош» и со снятием с репертуара других его пьес. Об этом говорит, в частности, то, что в письме к брату Николаю от 21 февраля Булгаков пишет, что по ночам он мучительно напрягает голову, выдумывая средство спасения и размышляя, кому бы ещё написать заявление.

Пытаясь заглянуть в будущее, Булгаков понимает, что главное для него – не пьеса о Мольере, которую запретили и к постановке, и к показу, и даже не то, что все другие его пьесы сняты с репертуаров московских театров: гонимый властью драматург уверен, что рано или поздно они вернутся на сцену. Булгакова мучает судьба романа о Иешуа, идею которого он вынашивает уже не один год и над которым уже не один год работает. Ведь уехать из России – это бросить на только роман, но и идею романа, ради воплощения которой писатель уже много лет отстаивает свою гражданскую позицию. Если дописать роман за границей и там его издать, то роман сразу вызовет отторжение у руководства страны, то есть как раз у тех, к кому Михаил Булгаков обращается со страниц «Мастера и Маргариты».

По счастью, рядом с Михаилом Афанасьевичем оказалась очень умная женщина, которая давно поняла значение того романа, над которым работает Михаил Булгаков. Да и Булгаков достаточно быстро понял, что, вопреки его опасениям и даже заверениям таинственного старика, рядом с ним оказался не враг, а друг. Окончательно писатель в этом убедился, когда в конце марта 1930 года Елена Сергеевна, понимая, перед каким сложным выбором стоит Булгаков, уговорила его воспользоваться тем единственным шансом, который даст возможность продолжить работу над романом.

История Мастера, который вынужден был сжечь свой роман о Пилате, подсказывает, что Михаил Булгаков к середине марта 1930-го года уже во всём разуверился, но, чтобы потом не корить себя, что не всё было им сделано для продолжения работы над главным для него произведением, Михаил Афанасьевич всё-таки прислушался к словам Елены Сергеевны и поступил так, как она советовала поступить. Смысл предложения Елены Сергеевны был в том, чтобы письмо попало на стол Сталину не через многочисленных секретарей, а через человека, у которого есть возможность вместе с письмом передать генеральному секретарю небольшой отрывок из романа. (Афишировать роман среди членов Политбюро и правительства, посылая каждому из них отрывок из романа, не имело смысла.) Елена Сергеевна верно поняла главное: лучше самого романа никто не сможет ничего сказать в защиту Михаила Булгакова. Поэтому Мастер в тексте романа и сообщает Ивану Бездомному, что именно Маргарита выхватила из печи последнею, не охваченную огнём пачку листов. Необходимо было, чтобы отрывок из романа прочитал Сталин.

Мариэтта Чудакова в своей небольшой по объёму книге «О «закатном романе» Михаила Булгакова» пишет, что осенью 1969 года, работая с архивом писателя, который хранился у Елены Сергеевны, она обратила внимание на две тетради с вырванными (наполовину или на две трети) исписанными листами и спросила Елену Сергеевну, что это за тетрадки? Та ей ответила, что это ранние редакции романа «Мастер и Маргарита».

«– Но почему они в таком виде?

– В марте 1930 года Миша диктовал мне своё письмо Правительству СССР, я его печатала на машинке. Продиктовав строки «…И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе…», он остановился и сказал: «Ну, раз это уже написано, это должно быть и сделано. Но если я сожгу всё, мне никто не поверит, что роман был». В комнате пылала большая круглая печка. Он стал тут же выдирать страницы и бросать их в печь…»

Задумаемся над тем объяснением, которое даёт Елена Сергеевна Мариэтте Омаровне. По её словам, сжигал Михаил Афанасьевич свой роман потому, что не сжечь его было нельзя, раз в письме в правительство было написано, что черновики романа автор сжёг. Оставшиеся в рабочей тетради половинки каждого листа с остатками текста свидетельствовали бы, что черновики романа у Булгакова были, и он не обманывал, когда писал, что был вынужден те черновики сжечь. То есть если кто-то усомнится, что черновик романа существовал, то сохранившиеся половинки листов будут доказательствами существования черновиков.

Однако в письме в правительство Михаил Афанасьевич указывал, что он сжёг не только черновики романа о дьяволе, но и черновик комедии, и начало второго романа «Театр». Но писателя почему-то не беспокоит, что кто-то усомнится, что существовали черновики комедии и начало романа «Театр», которые, судя по тексту обращения в правительство, сгорели в большой круглой печке.

Пояснения Елены Сергеевны по поводу половинок разорванных листов являются, на мой взгляд, доказательствами, что вместе с письмом в правительство Сталину был отправлен и отрывок из романа. Ведь поинтересоваться, был ли на самом деле роман или его не было, мог только тот, кто, прочитав хотя бы отрывок, всерьёз заинтересуется романом о дьяволе.

Письмо Булгакова в правительство получилось злое, в нём Михаил Афанасьевич не скрывает свою обиду и откровенно рассказывает, с чем ему приходилось сталкиваться в последние годы. Но если осенью 1929 года свою просьбу в ЦИК Союза ССР разрешить ему выезд за границу Булгаков писал на имя секретаря ЦИК А.С. Енукидзе и отправлял ту просьбу через приёмную ЦИК, то умная женщина Елена Сергеевна не зря была названа таинственным стариком ведьмой, она посоветовала Михаилу Афанасьевичу отправить письмо в Правительство СССР через… ОГПУ.

Дата на письме указывает, что написано оно было Булгаковым 28 марта 1930 года, а в ОГПУ оно было зарегистрировано 2 апреля. Вот текст сопроводительного письма, которое Булгаков направил в ОГПУ и которое позднее было найдено в архивах КГБ:

«В ОГПУ

Прошу не отказать направить на рассмотрение Правительству СССР моё письмо от 28.III. 1930 г., прилагаемое при этом.

М. Булгаков».

Так как ОГПУ пользуется у исследователей творчества Булгакова недоброй репутацией и они стараются не замечать, что письмо было отправлено через ОГПУ, то в их работах широкое распространение получила версия, что Михаил Булгаков вместе с Еленой Сергеевной Шиловской в течение двух дней – с 31 марта по 1 апреля – разносили копии письма по нескольким адресам. Автором этой версии является Елена Сергеевна, которая позднее рассказала историю письма в правительство Мариэтте Чудаковой. Короче говоря, версия с хождением по разным наркоматам опирается только на воспоминания самой Елены Сергеевны. Но Елене Сергеевне в этом вопросе верить нельзя, она больше всех была заинтересована в том, чтобы скрыть, что письмо попало на рассмотрение правительства – вернее, Сталина, а потом уже правительства – через одного из руководителей ОГПУ, имеющего возможность передать письмо непосредственно генеральному секретарю ЦК. Ведь ОГПУ не почта, которая пересылает корреспонденцию граждан. При этом простой и лаконичный текст сопроводительного письма свидетельствует, что письмо было передано в ОГПУ не лишь бы кому, кто, получив из канцелярии адресованное правительству письмо, ознакомился бы с ним и потом принимал решение: направлять или не направлять письмо на рассмотрение правительства. Руководитель ОГПУ входил в состав Правительства (Совнаркома) СССР, но с правом совещательного голоса. Однако фамилии В.Р. Менжинского, который в то время руководил ОГПУ, или его первого заместителя Г.Г. Ягоды на сопроводительном письме нет. Только 12 апреля на письме Булгакова появится резолюция Генриха Ягоды: «Надо дать возможность работать, где хочет». Но если письмо в ОГПУ было зарегистрировано 2 апреля, то уже 3 апреля Михаил Булгаков получает предложение поступить на должность консультанта в Театр рабочей молодёжи (ТРАМ), и это уже спасение из той тяжёлой финансовой ситуации, в которой оказался писатель и драматург.

Всё говорит о том, что и сопроводительное письмо, и конверт с самим письмом, в который был вложен отрывок из романа, были переданы в ОГПУ не через канцелярию и что обращался Булгаков с просьбой не к Менжинскому и не к Ягоде, а конкретно к начальнику Специального отдела ОГПУ Г.И. Бокию, которому и было передано письмо. Это следует из того, что, как мы скоро поймём, сотрудник именно Специального отдела является прототипом Азазелло, который в Александровском саду цитирует Маргарите Николаевне отрывок из сожжённого романа и предлагает ей принять участие в сложной операции, разработанной в стенах Спецотдела, который занимается радиоразведкой и дешифровкой дипломатических кодов.

Глеб Бокий имел возможность передать письмо непосредственно Сталину, так как Глеб Иванович хоть и входил в состав коллегии ОГПУ, но подчинялся не его руководству, а непосредственно ЦК, то есть генеральному секретарю.

Летом 1970 года Елена Сергеевна Булгакова скоропостижно скончалась. При передаче архива писателя, который она долгие годы хранила, в Отдел рукописей Государственной библиотеки им. Ленина Мариэтте Чудаковой пришлось заново сосредоточиться на вопросе, действительно ли те рабочие тетради с оборванными страницами являются рукописью ранней редакции романа о Мастере?

«Мне надо было убедиться, что это действительно так. Я стала вглядываться в оборванные строки. Да, в первой же главе мелькнуло имя Берлиоза. Только звали его Владимиром Мироновичем. А беседовал он на Патриарших прудах с Антошей Безродным, который постепенно стал Иванушкой Поповым, потом – Иванушкой Бездомным. В их разговор вторгался странный иностранец.

Я посчитала количество букв в уцелевших фрагментах и стала дописывать строки, имея в виду предполагаемое число знаков. И часа через четыре поняла, что занимаюсь реконструкцией сожжённой рукописи.
…В течение двух лет были восстановлены 300 страниц сожжённого текста».

Но, восстанавливая роман, Мариэтта Омаровна работала только с теми страницами, на которых сохранилась часть текста. Поэтому более подробное описание надорванных тетрадей мы находим не у неё, а в книге Лидии Яновской «Последняя книга, или Треугольник Воланда».

«Рукописи могут очень многое рассказать о себе и о своём авторе. Нужно только их послушать. И если внимательно и не торопясь рассмотреть эти повреждённые тетради, обнаружится, что с ними вообще не было такого момента – факта не было, – когда бы Булгаков «разорвал рукописи сверху вниз».

Полууничтожение этих тетрадей, оказывается, растянулось во времени: листы уничтожались не вдруг, автор драл их в разное время, в разном настроении и, может быть, по разным поводам.

Вот, просматривая тетрадь, он складывает отдельные листы по вертикали – пополам, справа налево. По одному, по два, по нескольку. Сгиб тщательно отглаживается рукой и по сгибу аккуратно отрывает половинку листа. След сгиба очень хорошо виден: можно различить след внутренний и на обороте – след наружный. Поэтому я так уверенно говорю: справа налево.

Эти листы, вероятно, требовали переработки. Может быть, автор не был уверен, что они требуют переработки, или ещё не решил, какой именно. Поэтому какое-то время они находились в тетради вот в таком заложенном виде и уж потом были вырваны. Один листок так и остался заложенным – посреди уцелевшей главы.

Другие листы изымались иначе – может быть, раньше во времени, а может быть, и позже. У самого корешка не вырван, а вырезан десяток листов. По оставшимся первым буквам строк видно, что листы были исписаны. В другом месте врезано ещё несколько листов – явно диалог Понтия Пилата и Иешуа Га-Ноцри. Надрезано и вырезано полстраницы. Вырезаны две строки. Две строки, впрочем, могли быть вырезаны кому-нибудь на память; подарил же он в своё время Елене Сергеевне кусочек, вырезанный из дневников…

А вот следы небрежной и, вероятно, более поздней действительно расправы автора со своей рукописью. По уцелевшей рукописи видно, что автор сидит за столом, раскрытая тетрадь лежит перед ним, он просматривает её, захватывая правой рукою. …И рвёт так, чтобы оборвать примерно половину – иногда сверху вниз, иногда снизу вверх. (Направление срыва определяется безошибочно.) Иные листы оборваны как бы по линейке: явно левой рукой прижат положенный на тетрадь какой-то предмет, может быть, не линейка, а книга или другая тетрадь, правая же рука производит срыв. В одном месте Булгаков рванул так сильно, что вслед за оторвавшейся половинкой вылетели куски листов у корешка. Эти куски собраны и аккуратно водворены на место…»

Привёл этот большой отрывок из книги Лидии Яновской, чтобы у вас, во-первых, было представление о черновиках самой первой редакции романа, и, во-вторых, чтобы привлечь внимание к тем листам, которые, как пишет Яновская, не вырваны, а аккуратно ВЫРЕЗАНЫ у самого корешка. Причём по оставшимся первым буквам строк видно, что эти вырезанные листы были исписаны.

Что это были за вырезанные листки, можно узнать в предисловии Ирины Ерыкаловой к сборнику «Князь тьмы. Полная история «Мастера и Маргариты», откуда мною приводятся цитаты из различных редакций романа. Ирина Ерыкалова, судя по всему, воспользовалась восстановленным Мариэттой Чудаковой текстом на разорванных листах. Вот что Ерыкалова пишет в предисловии к сборнику:

«Одной из самых важных была глава вторая, которая называют «Евангелие от д[ьявола]» («Евангелие от Воланда»). Судя по обрывкам, сохранившимся после сожжения текста романа в марте 1930 года, события, которые были изложены в ней, не ограничиваются допросом Иешуа у Пилата. В ней были полностью изложена евангельская история страданий Христа, начиная с предательства и доноса Иуды, ареста, заседания Синедриона до шествия на Голгофу и казни. От первоначального названия главы сохранилось лишь слово «…нисане…» – то есть речь в ней шла о событиях, происходящих в Ершалаиме в месяце нисан. Нисан, по вавилонскому календарю, месяц, соответствующий марту-апрелю.

…Рассказывая о евангельских событиях, незнакомец на Патриарших вспоминает, что Иешуа привели «прямо к Анне». Именно так излагается начало страданий Христа в Евангелии от Иоанна: «…и отвели Его сначала к Анне; ибо он был тесть Каиафе, который был на тот год первосвященником. Это был Каиафа, который подал совет иудеям, что лучше одному человеку умереть за народ» (Ин.18; 13.14).

Далее Ерыкалова ссылается на комментарий Виктора Лосева к книге «Булгаков М.А. Князь тьмы».

«По обрывкам слов можно понять, – сообщает В.И. Лосев, – что Иисус подвергся допросу, при этом его обвиняли в самозванстве. В ответ Иисус улыбался…» Согласно Евангелию, при разговоре с Анной слуга его ударил Иисуса по щеке (Ин.18.22). Анна отправил Иисуса к первосвященнику Каиафе, который был главою Синедриона. Булгаковым были описаны эти события: «Затем состоялось заседание Синедриона, но в этом месте пять листов с убористым почерком обрезаны почти под корешок, – сообщает В.И. Лосев. – Можно лишь предположить, что этот текст имел чрезвычайно важное значение для понимания реальной обстановки, сложившейся вокруг писателя в конце 1920-х годов, поскольку “исторические” главы прежде всего и имели скрытый подтекст».

Вот мы и выяснили, что могло быть на тех вырезанных листочках, которые Булгаков, по совету Елены Сергеевны, отправил Сталину! На тех листочках было изложено вынесение смертного приговора Иешуа Га-Ноцри на заседании ершалаимского синедриона, которое предшествовало допросу и вынесению приговора прокуратором Понтием Пилатом. Сцены допроса Иешуа в стенах синедриона нет ни в одной из редакций романа.

Виктор Иванович Лосев был прав, когда писал, что «исторические» главы прежде всего и имели скрытый подтекст». Прав Виктор Иванович и в том, что «текст этот имел чрезвычайно важное значение для понимания реальной обстановки». Но вот только реальной обстановки, сложившейся не вокруг писателя в конце 1920-х годов, а сложившейся в начале 20-х годов вокруг Русской Православной Церкви. Именно это должен был сразу понять Сталин, когда прочитал присланный ему отрывок из сожжённого романа.

Практически все произведения Михаила Булгакова автобиографичны, и это касается не только прозы, но и многих пьес. Предлагаю вам с вниманием отнестись к сюжету той пьесы, которую писатель задумал осенью 1939 года после неожиданного запрета на постановку пьесы «Батум», текст которой не вызывал никаких нареканий ни у цензоров, ни у партийных работников.

Сюжет пьесы, о которой пойдёт сейчас речь, Булгаков обдумывал в последние несколько месяцев своей жизни. Осень 1939 года – это как раз то время, когда у Булгакова проявились явные признаки болезни почек, от которой умер его отец, и Михаил Афанасьевич, который с отличием окончил Киевский университет и получил специальность врача, прекрасно понимал, чем ему эта наследственная болезнь грозит.

Одним из персонажей пьесы должен был быть писатель, история которого очень похожа на биографию Михаила Булгакова. Видимо, в этой так и не написанной пьесе смертельно больной Михаил Афанасьевич хотел сообщить о себе то, о чём не мог ранее рассказать в романе «Мастер и Маргарита».

Известно, что Елена Сергеевна вела дневник. Но мало кто знает, что первые тетради своего дневника она позже переписала и внесла в них добавления. Булгаковеды Виктор Лосев и Лидия Яновская в 1990 году опубликовали её дневник и многие дневниковые записи прокомментировали. При публикации они добавили к дневниковым записям некоторые записки и наброски из личного архива Елены Сергеевны. По двум запискам мы можем получить представление о сюжете задуманной, но так и не написанной пьесы.

«План последней пьесы (насколько помню).

Задуманной М.А. Булгаковым.

Первая картина. Кабинет. Громадный письменный стол. Ковры. Много книг на полках. В кабинет входит писатель – молодой человек развязного типа. Его вводит военный (НКВД) и уходит. Писатель оглядывает комнаты. В это время книжная полка быстро поворачивается, и в открывшуюся дверь входит человек в форме НКВД (Ричард Ричардович). Начинается разговор. Вначале ошеломлённый писатель приходит в себя и начинает жаловаться на своё положение, настаивая на своей гениальности, просит, требует помощи, уверяет, что может быть очень полезен. Ричард в ответ произносит монолог о наглости. Но потом происходит соглашение. Писатель куплен, обещает написать пьесу на нужную тему. Ричард обещает помощь, обещает продвинуть пьесу, приехать на премьеру. Конец картины.

Вторая картина. Мансарда, где живёт писатель со своей женой. Бедность, неряшество. Жена раздражена. Входит писатель, внешне оживлён, но внутренне смущён – сдал позиции. Рассказывает, что попугай на улице вынул для него билет «с счастьем». Потом сообщает о разговоре с Ричардом. Ссора с женой. Она уходит от него. Писатель один. Это его в какой-то мере устраивает. Он полон надежд, начинает обдумывать будущую пьесу.

Третья картина (второй акт). За кулисами театра. Старики и молодёжь (В пользу молодёжи характеры.) Появляется писатель. Разговоры о ролях, о репетициях.

Четвёртая картина. Там же. Генеральная. За кулисы приходит Ричард. Приглашает ведущих актёров и автора к себе на дачу – после премьеры.

Пятая картина (третий акт). Загородная дача. Сад. Стена из роз на заднем плане. Ночь. Сначала общие разговоры. Потом на сцене остаются Ричард и женщина (жена или родственница знаменитого писателя). Объяснение. Ричард, потеряв голову, выдаёт себя полностью, рассказывает, что у него за границей – громадные капиталы. Молит её бежать с ним за границу. Женщина холодная, расчётливая, разжигает его, но прямого ответа не даёт, хотя и не отказывается окончательно. Её зовут в дом, она уходит. Ричард один. Взволнован. Внезапно во тьме, у розовых кустов, загорается огонёк от спички. Раздаётся голос: «Ричард!..» Ричард в ужасе узнаёт этот голос. У того – трубка в руке. Короткий диалог, из которого Ричард не может понять, был ли этот человек с трубкой раньше в саду? «Ричард, у тебя револьвер при себе?» – «Да». – «Дай мне». Ричард даёт. Человек с трубкой держит некоторое время револьвер на ладони. Потом медленно говорит: «Возьми. Он может тебе пригодиться». Уходит. Занавес.

Четвёртый акт. Шестая картина. За кулисами театра. Общее потрясение – известие об аресте Ричарда. О самоубийстве его… О том, что он – враг… Пьеса летит ко всем чертям. Автор вылетает из театра.

Седьмая картина. Мансарда. Там жена писателя. Появляется уничтоженный автор. Всё погибло. Он умоляет простить, забыть. Уговаривает, что надо терпеливо ждать следующего случая…

Ричард – Яго. Писатель – типа В. У него намечался роман с одной из актрис театра.

О втором наброске сюжета ненаписанной пьесы Яновская и Лосев сообщают следующее:

«Инициатором этой записи стал П.С. Попов. (Павел Сергеевич Попов был прижизненным биографом Михаила Афанасьевича Булгакова. Их знакомство состоялось в декабре 1926 года. – А.Р. ) Он писал: «Сегодня, 15 апреля 1940 г., я был с Анечкой у Елены Сергеевны и попросил её показать, что набросал Миша к последнему своему неосуществлённому замыслу новой пьесы. <..> Замысел несколько раз рассказывался Ел. Сергеевне. Я стал уговаривать Ел. Серг. пригласить стенографистку и зафиксировать всё, что сохранилось в памяти, ибо в дальнейшем многое может погаснуть. Она сказала, что надеется на обратное: сейчас у неё много спуталось и голова не свежа, но когда она придёт в себя, то надеется восстановить. И вдруг стала рассказывать содержание…»

Подробно записанная в тот же день Поповым фабула пьесы несколько отличается от той, которую впоследствии зафиксировала сама Е.С. Ещё позже Е.С. сняла копию с записи Попова (возможно, в 60-е гг., когда архив Попова передавался в ОР ГБЛ); внесла несколько поправок в преамбулу; но в самой записи сделала только несколько стилистических исправлений:

«Действие должно было открываться в мансарде. В мансарде же проходила и последняя сцена. В мансарде живёт писатель, при нём жена. Жена жалуется, что писатель не умеет устраивать своих дел, что он вял, неэнергичен, непредприимчив и что нужно уметь продвигать как-нибудь своё творчество. Писатель стоит у окна и смотрит на расстилающийся перед ним город. Он говорит: «Хочешь, я всё покорю и прославлю своё имя? Дело в счастье, и нужно найти своё счастье». Он смотрит на двор и вспоминает, как в его детстве водили по дворам попугаев. При них были заклеенные конверты, и попугай клювом раздавал желающим конверты с пожеланиями, «с счастьем». «И вот такой конверт у меня должен быть, и я с ним прославлюсь». Счастливый случай приносит желаемое. В руки писателя попадает письмо одной женщины, матери чрезвычайно влиятельного человека, который в пьесе должен был называться всесильным человеком. При помощи этого письма писатель получает возможность проникнуть к всесильному человеку. В одном из действий представлен кабинет этого всесильного человека, до которого добрался и в который с великими трудностями попадает писатель с письмом матери. Писатель недоумевает, что в кабинете никого нет, как вдруг стоящий в кабинете шкаф с книгами начинает двигаться, распадается и перед писателем оказывается всесильный человек. Писатель чувствует себя в величайшем смущении. Язык прилипает к гортани, и писатель начинает бессвязно что-то лепетать о попугае, о своём счастье, о письме – и смущённый совсем умолкает. Всесильный человек долго смотрит на него и раздражается градом оскорбительных слов выговора. Миша это называл монолог о наглости. Всесильный человек должен был говорить: «Много я безобразий видел на своём веку, много нахальства, которое приходилось обрывать, но такой наглости я не встречал. Откуда вы взялись, что за попугай, что за ерунду вы несёте?» И кончает свой монолог всесильный человек так: «Помните, если вы хоть что-нибудь расскажите, что вы здесь видели и слышали, то вам будет конец. Теперь говорите, я вас слушаю».

В результате передачи письма всесильному человеку писатель добивается нужного и постепенно вкрадывается в доверие. В другой сцене уже представлено, как он живёт в новой богатой и роскошной квартире. Особое значение Миша придавал сцене, где представлена жизнь всесильного человека. У всесильного человека – женщина, с которой он живёт, и он чувствует, что она его не любит. Всесильный человек произносит страстный монолог о том, что ему всё подвластно, что ему всё возможно и что у него нет ничего недоступного, но что, в сущности, ему это всё глубоко безразлично. – и автомобили, и дача, и почёт. Он добивается лишь одного – любви, а её-то и нет. И вот он замышляет побег за границу, желая с собой увезти любимую женщину. Одна из главных сцен на площадке над морем на южном побережье. Всесильный человек ведёт разговор с заговорщиком. Они обдумывают план побега, беседуя самым откровенным образом. Заговорщик ушёл. Всесильный человек остаётся один. И вдруг перед ним светящаяся точка. Это – чья-то горящая трубка. Оказывается, это Сталин, с которым всесильный человек близок. Сталин заговаривает с ним самым простым и спокойным тоном и спрашивает: «Покажи свой револьвер, мне что-то мой револьвер не нравится». Всесильный человек дрожащими руками подаёт ему свой револьвер. Сталин поглядывает на своего собеседника, усмехается и, спокойно передавая револьвер обратно, говорит: «Ну, возьми, это хороший револьвер». Миша думал создать эффект тем, что публика в этот момент непременно будет ждать выстрела. Но вскоре всесильного человека берут, арестовывают. Писатель об этом узнаёт, читая газету. Все расчёты его рушатся, авторитет его падает в связи с тем, что он дружил с человеком, заподозренном в заговоре, и ему снова приходится водвориться в своей мансарде».

Единственная запись Булгакова к этому его последнему замыслу такова:

«Задумывалась осенью 1939 г. Пером начата 6.I.1940 г.».

Незадолго до написания письма в Правительство СССР взаимоотношения Михаила Афанасьевича с его второй женой, Любовью Евгеньевной Белозерской, охладели настолько, что каждый из них практически жил своей жизнью. Причём причиной этого была не столько Елена Сергеевна, с которой у писателя завязались любовные отношения, сколько сама Любовь Евгеньевна.

Белозерская была древних княжеских кровей, образованная, побывавшая в эмиграции и вернувшаяся оттуда со своим первым мужем Ильёй Василевским (Не-Буквой). Попав в московскую литературную среду, она быстро рассталась с Не-Буквой, но заприметила молодого и талантливого писателя Михаила Булгакова, чьи произведения охотно печатали эмигрантские издательства, и без особого труда увела его от первой жены, Татьяны Лаппа. Однако вскоре Любовь Евгеньевна поняла, что молодой писатель не умеет правильно преподнести свой талант, что он вял, неэнергичен, непредприимчив и ему не удаётся продвигать свои произведения. Доходило до того, что Любовь Евгеньевна, которая была большой любительницей подолгу говорить по телефону – а телефон в квартире на Большой Пироговской, где они в те годы жили, был рядом с рабочим столом Михаила Афанасьевича, на просьбу мужа не мешать ему или хотя бы говорить потише, пренебрежительно бросала короткую реплику: «Ты не Достоевский», – и продолжала, как ни в чём не бывало, говорить по телефону, всем своим видом показывая, насколько ей безразлично то, над чем работает сейчас её муж.

Но конверт «с счастьем» Булгакову всё-таки достался. Для писателя этим счастьем оказалась встреча с Еленой Сергеевной Шиловской.

Интересна история с появлением в сюжете пьесы всесильного человека в своём кабинете, которая должна была подсказать зрителям в зале, что рабочий кабинет всесильного человека оборудован на одной из конспиративных квартир или в загородном дачном посёлке, до которого писателю трудно было добраться. В сюжете пьесы шкаф с книгами начинает двигаться, распадается и перед писателем оказывается всесильный человек. Он появляется из секретной двери, которая спрятана за шкафом с книгами, и такая секретность как раз и скажет зрителям, что всесильный человек занимает одну из секретных должностей в структуре ОГПУ. Именно таким всесильным и одновременно секретным человеком являлся в то время начальник Специального отдела ОГПУ Глеб Иванович Бокий.

Глеб Бокий был действительно всесильным человеком и настолько сам уверовал в свою всесильность, что по легенде, которая очень похожа на правду, незадолго до ареста говорил, что снять его с должности не может даже Сталин, так как назначал его на должность начальника Спецотдела Ленин.

Не стоит удивляться, что в сюжете ненаписанной пьесы всесильный человек, увидев проникшего к нему писателя, который начал сбивчиво рассказывать про каких-то попугаев и о прочей ерунде, разразился монологом о наглости. А как по-другому должен был реагировать начальник самого секретного отдела на просьбу Михаила Булгакова, изложенную в сопроводительном письме, передать его письмо в Правительство СССР, в котором этот писатель рассказывает, что его довели до того, что он вынужден был что-то из своих рукописей в печке сжечь? То, что писатель в сюжете пьесы прослушал монолог о наглости, так это Михаил Афанасьевич ещё легко отделался. Читать историю о том, как литературные критики «закапывают» какого-то писателя, это для Глеба Бокия такая ерунда, что его сдержанность по отношению к Булгакову можно объяснить только удивительной наглостью автора письма, который посмел к нему с подобной просьбой обратиться. Именно поэтому всесильный человек со сцены должен был произносить монолог о наглости.

По задуманному Михаилом Булгаковым сюжету, ознакомившись с письмом от матери (о том, почему отрывок из романа назван в сюжете ненаписанной пьесы письмом от матери, думаю, моим читателям уже понятно: Русская Православная Церковь – это духовная мать для всех русских, украинцев и белорусов, а Глеб Бокий украинец), всесильный человек меняет свой взгляд на писателя. В результате писатель вкрадывается в доверие к всесильному человеку.

Далее в сюжете ненаписанной пьесы писатель живёт в новой богатой и роскошной квартире. Но ведь и Булгаков, у которого на момент написания письма в правительство не было денег, чтобы даже заплатить налоги за полученные ранее гонорары, вскоре не только рассчитался по налогам, но и был принят в писательский кооператив и стал владельцем собственной московской квартиры.

Не будем касаться истории с женщиной, с которой всесильный человек собирался бежать за границу. Это лучше нас сделают те, кто займётся изучением биографии Глеба Бокия. Мы же задумаемся над единственной записью Михаила Афанасьевича, относящейся к ненаписанной пьесе: «Задумывалось осенью 1939 г. Пером начата 6.I.1940 г.» Насколько же важно было Михаилу Булгакову сказать то, что он хотел сказать в так и не написанной пьесе, если за два месяца до смерти, прекрасно понимая, что он неизлечимо болен, Булгаков берёт в руки перо, чтобы закончить рассказ о времени и о себе, который был начат романом «Мастер и Маргарита»!

Таким образом, из анализа текста романа «Мастер и Маргарита» и сюжета задуманной, но не написанной Михаилом Афанасьевичем пьесы о всесильном человеке можно сделать вывод, что письмо Михаила Булгакова в Правительство СССР, вместе с отрывком из романа, в котором речь шла о заседании суда ершалаимского синедриона над Иешуа Га-Ноцри, были переданы Сталину всесильным человеком – Глебом Ивановичем Бокием.

14 апреля 1930 года в своей квартире застрелился поэт Владимир Маяковский. Но к 14 апреля Михаил Булгаков ещё не знает, читал ли Сталин отрывок из романа и какое решение будет принято правительством по его письму. Да и будет ли вообще принято какое-либо решение.

Историки и литературоведы придерживаются мнения, что телефонный разговор Сталина с Булгаковым, который состоялся 18 апреля 1930 года в районе трёх-четырёх часов дня, был обусловлен опасениями генерального секретаря, что вслед за поэтами Сергеем Есениным и Владимиром Маяковским может принять решение уйти из жизни и писатель-драматург Михаил Булгаков. По моему мнению, позвонить Булгакову именно 18 апреля и именно в районе трёх-четырёх часов Сталин решил ещё до самоубийства Маяковского. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) учился в духовной семинарии, поэтому знал и помнил символические даты православного календаря.

Что за день был 18 апреля 1930 года? 18 апреля 1930 года был пятницей Страстной недели. В Великую пятницу вспоминают осуждение Иисуса Христа, Его крестные страдания и смерть, а так же снятие с креста Его тела и погребение. В Великую пятницу совершается последняя служба Страстей – вечерня с выносом Плащаницы. Во всех православных храмах в районе трёх-четырёх часов дня происходит это обрядовое действие, которое символическим образом подводит итог земного пути Христа.

Таким образом, своим звонком именно в Великую пятницу и именно в районе трёх-четырёх часов Сталин фактически тем же языком, что и язык «древних» глав, сказал писателю, что отрывок из романа он получил, прочитал и понял основную идею, которую автор закладывает в своё произведение. Больше того, по тому, что Булгаков услышал от Сталина в том телефонном разговоре, Михаилу Афанасьевичу стало ясно, что делает он крайне важное и нужное дело. А так как Сталин в телефонном разговоре не говорил об этом прямо, а через дату и время звонка зашифровал свой ответ тем же шифром, что и Булгаков, то это значит: открыто обсуждать поднятые писателем темы ещё рано – не надо спешить. Однако в том телефонном разговоре Сталин сам предложил писателю встретиться и переговорить.

Существуют два не противоречащих друг другу варианта разговора Михаила Булгакова с вождём. Автором одного варианта является вторая жена Михаила Афанасьевича, Любовь Евгеньевна (тогда ещё Булгакова), второго – Елена Сергеевна (на момент разговора Булгакова со Сталиным пока ещё Шиловская).

Вот что рассказала Любовь Евгеньевна о том телефонном разговоре в книге «О, мёд воспоминаний»:

«Однажды, совершенно неожиданно, раздался телефонный звонок. Звонил из Центрального Комитета партии секретарь Сталина Товстуха. К телефону подошла я и позвала Михаила Афанасьевича, а сама занялась домашними делами. Михаил Афанасьевич взял трубку и вскоре так громко и нервно крикнул: «Любаша!», что я опрометью бросилась к телефону (у нас были отводные от аппарата наушники).

На проводе был Сталин. Он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. «Сталин получил. Сталин прочёл…» он предложил Булгакову:

– Может быть, вы хотите уехать за границу?..

Но Михаил Афанасьевич предпочёл остаться в Союзе».

Воспоминания Елены Сергеевны дополняют рассказ Любови Евгеньевны некоторыми подробностями.

«18-го апреля часов в 6–7 вечера он прибежал в нашу квартиру (с Шиловским) на Большом Ржевском и рассказал следующее. Он лёг после обеда, как всегда, спать, но тут же раздался телефонный звонок и Люба его позвала, сказав, что из ЦК спрашивают. М.А. не поверил, решил, что розыгрыш (тогда это проделывалось), и взъерошенный, раздражённый взял трубку и услышал:

– Михаил Афанасьевич Булгаков?

– Да, да.

– Сейчас с вами товарищ Сталин будет говорить.

– Что? Сталин? Сталин?

И тут же услышал голос с явным грузинским акцентом:

– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков (или Михаил Афанасьевич – не помню точно).

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда, вас пустить за границу? Что – мы вам очень надоели?

М.А. сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса (да он и звонка вообще не ожидал), что растерялся и не сразу ответил:

– Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.

– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами…

– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.

– Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего.

Но встречи не было. И всю жизнь М.А. задавал мне один и тот же вопрос: почему Сталин раздумал?»

Со звонка Сталина заканчивается полоса неудач Михаила Афанасьевича и начинается медленное возвращение в уже привычную для Булгакова жизнь. 10 мая 1930 года его примут во МХАТ ассистентом режиссёра, и в том же месяце он начнёт работать над инсценировкой поэмы Н.В. Гоголя «Мёртвые души». Запрет с показа его пьес снимут ещё не скоро, и только в октябре 1930 года Главрепертком разрешит постановку «Мольера». Другие театры будут заключать с драматургом Булгаковым договоры на постановку его пьес, а потом, не разъясняя причин, неожиданно от них отказываться. Но всё это давно знакомо писателю и драматургу. Главное, что он остался в России, где у него есть работа в театре, что он может продолжить работу над романом. Важно ещё и то, что рядом с ним Елена Сергеевна.

Правда, денег Михаилу Афанасьевичу, которые он теперь получает от работы в Художественном театре, катастрофически не хватает. Даже в ТРАМе он получает существенно больше, чем во МХАТе, но от сотрудничества с Театром рабочей молодёжи он вскоре вынужден будет отказаться. Однако Булгаков не спешит ставить последнюю точку в тексте романа и, наблюдая за происходящим, добавляет в роман новые эпизоды и переосмысливает уже написанные.

Мысль уехать навсегда из России писателя больше не посещает. Но всё сильнее проявляется желание съездить за границу, чтобы пройти по тем парижским улицам, по которым ходил Мольер; посмотреть на Рим с тех мест, откуда Великим городом любовался Гоголь. А главное, писателю необходимо убедиться, что он такой же гражданин своей страны, как отправляющиеся в зарубежные гастрольные поездки актёры и режиссёры МХАТа, как знакомые ему писатели и драматурги, которые вместе с жёнами выезжают за границу, чтобы отдохнуть и набраться впечатлений.

Однако его просьба к Сталину отправить его на два месяца за границу, с которой он обратился к генеральному секретарю в конце мая 1931 года, в очередной раз остаётся без ответа. Булгаков мучается, не понимает, почему не состоялась обещанная ему встреча и беседа со Сталиным, и в августе 1931 года в письме Вересаеву он пишет:

«Есть у меня мучительное несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсекром. Это ужас и чёрный гроб. Я исступлённо хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с ней засыпаю.

Год я ломал голову, стараясь сообразить, что случилось? Ведь произнёс же он фразу: «Быть может, вам действительно нужно уехать за границу?..»

Он произнёс её! Что произошло? Ведь он хотел принять меня?..

…Прошёл год с лишним. Писать вновь письмо, уж конечно, было нельзя. И тем не менее этой весной и написал, и отправил. Составить его было мучительно трудно. В отношении генсекру возможно только одно – правда, и серьёзная. …Правда эта лучше всего могла бы быть выражена телеграфно:

«Погибаю в нервном переутомлении. Смените мои впечатления на три месяца. Вернусь!»

И всё. Ответ мог быть телеграфный же: «Отправить завтра».

…Ответа не было. Сейчас чувство мрачное. Один человек утешал: «Не дошло». Не может быть. Другой, ум практичный, без потоков и фантазий, подверг письмо экспертизе. И совершенно остался недоволен.

«Кто поверит, что ты настолько болен, что тебя должна сопровождать жена? Кто поверит, что ты вернёшься? Кто поверит?»

И так далее.

Я с детства ненавижу эти слова «кто поверит?». Там, где это «кто поверит?» – я не живу, меня нет.
…Нынче хорошего ничего не жду. …стал беспокоен, пуглив, жду всё время каких-то бед, стал суеверен».

Чтобы полностью понять причину столь безрадостных настроений Михаила Булгакова, надо учитывать, что ещё в феврале 1931 года он вынужден был расстаться с Еленой Сергеевной и, как должен был считать Михаил Афанасьевич, расстаться навсегда. Причина расставания была и простой и неожиданной, а потому горькой. Евгений Александрович Шиловский, узнав о романе своей жены с Михаилом Булгаковым, потребовал, чтобы Елена Сергеевна и Михаил Афанасьевич прекратили любые контакты. И оба этому требованию подчинились.

Весь 1931 год был для Михаила Булгакова очень трудным. Кроме расставания с Еленой Сергеевной и безуспешных попыток добиться встречи со Сталиным, писателя тяготило тяжёлое материальное положение. В театре он работал за 200 рублей, и других источников дохода у Михаила Афанасьевича, чьи произведения не печатают, а пьесы сняты с постановки во всех театрах, не было.

Но 15 января 1932 года произошло событие, которое Булгаков воспринял как чудо. Вот как об этом вспоминает администратор МХАТа Фёдор Николаевич Михальский, который пользовался любовью и уважением у всех сотрудников театра, и у Михаила Афанасьевича в том числе.

«Ясно хранится в памяти день, когда в доме К.С. Станиславского раздался телефонный звонок члена Комиссии по руководству Большим и Художественным театрами А.С. Енукидзе, задавшего вопрос, сможет ли театр примерно в течение месяца возобновить «Турбиных». Да, да, конечно! Созваны дирекция, режиссёрская коллегия, постановочная часть, и тотчас же все принялись за работу по восстановлению спектакля. Я немедленно позвонил Михаилу Афанасьевичу домой. И в ответ после секунды молчания слышу упавший, потрясённый голос: «Фёдор Николаевич, не можете ли вы сейчас же приехать ко мне?» Я помчался на Пироговскую. …На диване полулежал Михаил Афанасьевич, ноги в горячей воде, на голове и на сердце холодные компрессы. «Ну рассказывайте, рассказывайте!»

Через некоторое время, немного успокоившись и придя в себя, Булгаков опишет охватившие его чувства в связи с возвращением на сцену пьесы «Дни Турбиных» в письме своему прижизненному биографу Павлу Попову.

«15 января днём мне позвонили из Театра и сообщили, что «Дни Турбиных» срочно возобновляются. Мне неприятно признаться: сообщение меня раздавило. Мне стало физически нехорошо. Хлынула радость, но сейчас же и моя тоска. Сердце, сердце!
…Ну, а всё-таки, Павел Сергеевич, что же это значит? Я-то знаю?

Я знаю.

В половине января 1932 года, в силу причин, которые мне неизвестны, и в рассмотрение коих я входить не могу, Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение пьесу «Дни Турбиных» восстановить. Для автора этой пьесы это значит, что ему – автору возвращена часть его жизни. Вот и всё».

Булгаковеды в своих объяснениях столь стремительного возвращения на сцену спектакля «Дни Турбиных» приводят разные версии, каждая повторяет, по сути, одно и то же: Сталин присутствовал на каком-то спектакле в Художественном театре и задал вопрос, почему в репертуаре нет пьесы «Дни Турбиных». Получив ответ, что спектакль запрещён, Сталин ответил: «Вздор! Хорошая пьеса. Нужно ставить».

Но совершенно непонятно, почему о том, что пьеса возвращается на сцену, Михаил Булгаков узнал не от тех, кто присутствовал при разговоре со Сталиным после просмотра какого-то спектакля, а только после того как Авель Енукидзе позвонил Станиславскому и попросил в месячный срок восстановить спектакль?

Есть ещё предположение, что на возвращение «Турбиных» повлияло письмо Горького Сталину, в котором Алексей Максимович соглашается с выводом Ходасевича, который тот сделал в своей статье, опубликованной в эмигрантской газете «Возрождение». А вывод был такой: именно советская критика сочинила из «Братьев Турбиных» антисоветскую пьесу. О Михаиле Булгакове в своём письме Сталину Максим Горький писал следующее:

«Булгаков мне «не брат и не сват», защищать его я не имею ни малейшей охоты. Но – он талантливый литератор, а таких у нас не очень много. Нет смысла делать из них «мучеников за идею». Врага надобно или уничтожить, или перевоспитать. В данном случае я за то, чтоб перевоспитать. Это – легко. Жалобы Булгакова сводятся к простому мотиву: жить нечем. Он зарабатывает, кажется, 200 р. в мц. Он очень просил меня устроить ему свидание с Вами. Мне кажется, это было бы полезно не только для него лично, а вообще для литераторов-«союзников».

Но письмо Горького не могло повлиять на возвращение в репертуар МХАТа пьесы «Дни Турбиных». Ведь письмо было написано Алексеем Максимовичем ещё 12 ноября 1931 года, то есть за два месяца до того, как Енукидзе обратился с просьбой к Станиславскому срочно восстановить спектакль. Получается, два месяца Сталин думал-думал над письмом Горького, и только потом, неожиданно для всех, дал распоряжение относительно «Дней Турбиных». Причём восстанавливать спектакль надо было срочно. Как-то не очень в это верится.

Судя по событиям романа «Мастер и Маргарита» и по дневникам Елены Сергеевны, причину столь быстрого возвращения на сцену Художественного театра пьесы Булгакова следует искать за пределами Советской России.

За океаном. В далёких Соединённых Штатах Америки.

Вслед за 23 и 24 октября 1929 года, когда на американской фондовой бирже было продано 6 и почти 13 миллионов ценных бумаг, что привело к снижению капитализации рынка на 4 и почти 9 миллиардов долларов, 29 октября было продано свыше 16 миллионов акций. Вторник 29 октября 1929 года вошёл в историю США как «чёрный вторник».

С этого момента берёт начало Великая американская депрессия, которая вскоре перерастёт в мировой экономический кризис. С чёрного вторника началось непрерывное снижение цен на акции, которое продлилось около двух недель, и капитализация рынка снизилась на 26 миллиардов долларов. Основной причиной кризиса стало стихийное развитие рынка и его перенасыщение товарами. Перепроизводство продовольствия, перепроизводство промышленных товаров всех групп, неспособность населения покупать всё, что предлагалось производителем, – всё это привело к обвалу рынка.

Меры, которыми республиканское правительство президента Герберта Гувера пыталось уменьшить последствия кризиса, мало что дали и привели по большей части к тому, что в кризисные годы обогащался наиболее богатый класс, а среднему и низшему жилось несладко. Объём промышленного производства в США был отброшен на 30 лет назад; фермеры, мелкие торговцы, средний класс оказались за чертой бедности, а бедняки – в полной нищете. От недоедания в разных штатах страдали от 25 до 90 процентов детей.

Понятно, что в условиях такого сильного потрясения большинство населения – а это средний и низший класс – при следующих президентских выборах проголосуют за оппозиционную партию. Поэтому в Советском Союзе внимательно следили за той избирательной программой, с которой шёл на выборы 1932 года кандидат от демократической партии США Франклин Рузвельт. В его предвыборной программе достаточно ясно прорисовывалось, что надо любой ценой вновь запустить производство, чтобы люди могли зарабатывать деньги и имели возможность вырваться из нищеты. Но для товаров, произведённых на возобновивших свою работу предприятиях, нужны рынки. И таким новым рынком для американских товаров и технологий могла бы быть Советская Россия.

Советскому Союзу было очень выгодно развить взаимоотношения с Америкой. В 20-е годы подъёму Советской России, возникшей буквально на руинах великой империи, способствовала проигравшая в Первой мировой войне Германия, которой по Версальскому мирному договору запрещалось иметь крупную армию и военную промышленность. Немцы смогли обойти этот пункт мирного договора, заключив с Россией секретное соглашение о строительстве оборонных предприятий с немецкими технологиями на её территории. Но к 30-м годам силу в Германии уже набрал фашизм, который мало считался с тем, что написано в Версальском мирном договоре.

Обращаясь к Центральному Комитету в ноябре 1928 года, Сталин настаивал на том, что выживание социализма в одной стране зависит от способности советской экономики обогнать Запад: «Или мы сделаем это, или нас раздавят». Генеральный секретарь повторил эти слова в феврале 1931 года на совещании хозяйственного актива:

«Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в 10 лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Но проблема с американцами заключалась в том, что Россия не рассчиталась с США по старым долгам. Поэтому со стороны США не было признания Советской России, а значит, и не были установлены дипломатические отношения. Однако торговля между СССР и США всё же шла. Способствовало этому акционерное общество, учреждённое в штате Нью-Йорк в 1924 году с целью содействия развитию советско-американской торговле – Амторг. Советское руководство обоснованно предполагало, что вновь избранный американский президент для подъёма американской экономики начнёт сближение с Советской Россией и установит с нашей страной дипломатические отношения. С самого начала предвыборной президентской кампании представитель СССР в Амторге начал наводить соответствующие контакты с предвыборным штабом Рузвельта. Скоро выяснилось, что ведение предварительных консультаций о сближении двух стран команда кандидата в президенты от демократической партии поручила Уильяму Буллиту.

Основные сведения о Буллите взяты мной из научной статьи Е.Н. Журиной, опубликованной в «Вестнике Брянского университета». Уильям Буллит родился в 1891 году в филадельфийской семье – одной из тех, которые в Америке называют аристократическими. Наделённый великолепными способностями и упорством, Буллит был одним из первых среди студентов своего выпуска в Йеле, и после года в юридической школе Гарварда он путешествовал по Европе. Во время Первой мировой войны в качестве корреспондента Буллит посетил большинство столиц воюющих государств, а в декабре 1917 года при поддержке влиятельного полковника Э. Хауза он был зачислен в штат Госдепартамента США. Позднее Э. Хауз и госсекретарь Р. Лэнсинг решили направить его в Россию для сбора информации о положении в этой стране. Ему было поручено узнать, на каких условиях большевики намерены начать переговоры о мире.

Предложения Буллита, с которыми он собирался ознакомить советское руководство, сводились к следующему: существующие на российской территории правительства сохранялись, военная помощь им прекращалась, союзнические войска выводились, Советы признавали долги. 22 февраля 1919 года Буллит тайно выехал в Россию в сопровождении двух офицеров спецслужб и известного журналиста Л. Стеффенса. Нарком иностранных дел Г.В. Чичерин встретился с Буллитом в Петрограде, выслушал его и сопроводил в Москву, где он был принят В.И. Лениным. Документ, с которым Буллит прибыл в Москву, был внимательно изучен, в него были внесены изменения (главным образом Литвиновым). Окончательное содержание документа было одобрено Чичериным и утверждено Лениным. Текст мирного предложения от 12 марта 1919 года предусматривал: приостановить военные действия на всех фронтах; сохранить власть всех фактически существующих на территории бывшей Российской империи и Финляндии правительств; войскам союзных и объединившихся правительств необходимо немедленно покинуть её пределы; обсудить проблему долгов и т. д. Конференцию, которая должна была обсудить вопрос о заключении мира, желательно было провести в нейтральной стране. Буллит был в восторге от Ленина: «Подумать только, если бы я имел такого отца, как он!»

Но в Париже, где шла подготовка к заключению Версальского договора, вернувшегося из России Буллита ждало разочарование. Президент США Вильсон отказался рассматривать предложения, привезённые Буллитом из Москвы. Премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж, первоначально поддержавший идею миссии, публично отмежевался от излишне активного молодого дипломата. Текст привезённого им мирного предложения никого не интересовал и не изучался. Досада Буллита усугубилась после подписания Версальского договора. В сентябре 1919 года мечтатель Буллит, который строил планы по расчленению России, полностью отошёл от дел, предварительно заявив корреспондентам, что намерен отправиться на Ривьеру и, «греясь на песке, наблюдать, как мир проваливается в преисподнюю». За этим последовало почти 13 лет его политического забвения.

Выйдя в отставку, Буллит женился на вдове журналиста Джона Рида, который известен тем, что отразил хронику Октябрьского вооружённого восстания в Петрограде в книге «Десять дней, которые потрясли мир». Буллит подолгу жил в Париже, дружил со Скоттом Фицджеральдом и Эрнестом Хемингуэем. С 1925 года он проходил курс психоанализа у Зигмунда Фрейда, а затем, став его другом, в течение десяти с лишним лет ездил в Вену и обсуждал с Фрейдом разные проблемы. Позднее он же помог Фрейду выбраться из оккупированной фашистами Вены.

Буллит был одним из активных сторонников идеи о необходимости налаживания дипломатических отношений с Советским Союзом, но при этом поддерживал меморандум главы восточноевропейского отдела Госдепартамента Р. Келли, в котором говорилось, что признание не должно иметь место, до тех пор пока Советское правительство не возьмёт на себя обязательства в отношении национализированной собственности американских граждан. Рузвельт, которому необходима была поддержка простых избирателей, избрал более короткий способ решения проблемы, предложив поставить советско-американские отношения «во главу угла», а не увязать в бюрократической политике. Он согласился на политическое признание СССР и заключил с Литвиновым «джентльменское соглашение», из которого следовало, что все спорные вопросы между двумя державами будут решены в ближайшем будущем при активном участии послов: У. Буллита в Москве и А.А. Трояновского в Вашингтоне.

Е.Н. Журина в своей научной статье об Уильяме Буллите пишет, что к своим обязанностям Буллит отнёсся исключительно серьёзно. Тщательно подбирались кандидаты на поездку в Москву в составе его миссии: Д. Уайли, Л. Гендерсон, Д. Кеннан, Ч. Болен. Это были способные эксперты, специализировавшиеся на восточноевропейских проблемах, впоследствии достигшие высот в дипломатической карьере. Однако факты заставляют усомниться, что Буллит отнёсся к своим обязанностям исключительно серьёзно. Во-первых, под предлогом того, что семейным дипломатам трудно будет обустроиться в столице Советской России, он укомплектовал штат посольства преимущественно неженатыми молодыми людьми, видно, не понимая, какой подарок он делает спецслужбам страны пребывания. Кроме того, он настолько спешил осуществить свои идеи и проекты, которых много накопилось за 13 лет политического забвения, что первой и главной для себя темой в беседах с советскими руководителями счёл тему строительства здания посольства США на самой высокой точке Москвы – на Ленинских горах.

Даже этих двух фактов достаточно, чтобы понять, что Уильям Буллит – типичный американец, который убеждён, что существуют только Америка и американцы, а все остальные страны и народы – это зоопарк, которые если и требуют внимания и заботы, то не больше, чем зверушки в вольере. Он настолько спешил в Москву, чтобы осуществить свою мечту и с высоты Ленинских гор хозяйским глазом смотреть на Третий Рим, что совсем не подумал о том, как он будет связываться с Госдепартаментом США. Вот что по этому поводу пишет Кристофер Эндрю в своей книге «КГБ. Тайны Лубянки: взгляд из Британии» (эту книгу К. Эндрю помогал писать предатель-перебежчик Олег Гордиевский):

«Один из первых сотрудников Буллита в Москве позже вспоминал, что зимой 1933–1934 гг. у посольства не было ни шифров, ни сейфов, ни дипкурьеров, ни даже элементарных правил безопасности: «С правительством мы связывались по обычному телеграфу, и послания наши запросто лежали на столе, для всеобщего обозрения». Когда все же решили установить систему безопасности, выяснилось, что она напрочь никуда не годится. По просьбе Буллита, на охрану его посольства прибыли морские пехотинцы. …НКВД быстро подсунуло им девчонок посмазливей. «Чип» Болен, служивший в посольстве, как и Кеннан, с первых дней, а впоследствии выросший до посла, опять же в Москве, сидел себе однажды в фойе гостиницы «Савой», где тогда располагались морские пехотинцы. Вдруг к стойке администратора подходит накрашенная бабёнка и говорит, что ей надо в номер сержанта О'Дина. «Я, – говорит, – его преподаватель русского языка». Вот такими-то учителями НКВД и завербовал как минимум одного из первой группы шифровальщиков в посольстве, Тайлера Кента, который, видимо, передавал разведке шифроматериалы и секретные документы.

Резиденция посла в Спасо-хаус была столь же доступна для проникновения, сколь и само посольство.

Приехав в Москву, сначала в должности помощника военного атташе, Йитон поразился бездарной организации системы безопасности. Посольские шифры уже давно можно было спокойно печатать в газетах. Сотрудники консульства вовсю гуляли с девочками из щедрого НКВД. От внимания Йитона не ускользнули и гомосексуальные контакты в посольстве. За старшими сотрудниками посольства вовсю бегали балерины из московской труппы, конечно, с подачи НКВД. Вот что говорит Болен: «В посольстве постоянно крутились две-три балерины. Обедали, ужинали, сидели, пили, болтали чуть не до рассвета… Завязывались многочисленные временные связи».

…Вскоре перед тем как Госдепартамент ввел новые шифры, а произошло это в начале 1940 года, Йитон решился на свой страх и риск пригласить через военную разведку в Вашингтоне агента ФБР для проверки посольства и предотвращения утечки новых шифров. Агент, который приехал под видом дипкурьера, заглянул как-то ночью в шифровальную комнату и увидел, что сейфы стоят открытыми, а шифровальные блокноты лежат себе спокойно на виду вместе с сообщениями. Как-то раз дежурный шифровальщик запросто отлучился по своим делам почти на час, конечно же, оставив дверь в шифровальную комнату открытой. Очевидно, что русский персонал посольства США, почти столь же многочисленный, как и американский, без труда мог получить доступ к шифрам и секретным документам.

Вот что сообщил агент в ФБР: «Не в состоянии найти себе приличное женское общество, мужской персонал посольства пользуется услугами группы советских проституток… Есть сведения, что эти женщины являются постоянными информаторами ГПУ».

Кроме того, в шифровальной комнате посольства предавались половым извращениям. Вскоре по результатам проверки ФБР «небольшую группу холостяков» отозвали в Вашингтон, а в систему безопасности посольства внесли некоторые усовершенствования. Но беда в том, что агент ФБР не был специалистом в технике. Ему не пришло в голову поискать прослушивающие устройства. Когда наконец этим занялись в 1944 году, электрик из ВМС раскопал 120 спрятанных микрофонов лишь при первом поверхностном осмотре здания. Да и потом, по словам одного сотрудника посольства, «они появлялись в ножках всех новых столов и стульев, в штукатурке – где угодно».

Думаю, что не закрытые на ночь сейфы – это плод фантазии Кристофера Эндрю и Олега Гордиевского. Но и без этого видно, что память о себе другим американским послам в виде утерянных дипломатических шифров и гомосексуальных контактов среди сотрудников посольства Уильям Буллит оставил знатную.

Если приехавший в Москву агент ФБР не был специалистом в технике и технические средства разведки были американцами обнаружены только в 1944 году, то Спецотдел ОГПУ, куда Булгаков по совету Елены Сергеевны передал своё письмо в правительство вместе с отрывком из романа, как раз и занимался разработкой подобных технических средств. Но не только этим. В задачу Спецотдела входила разработка нашего дипломатического кода, а также подбор ключей к чужим шифрованным сообщениям.

Глеб Иванович Бокий был из числа старейших членов партии, и об этом он непременно писал во всех анкетах. Бокий присутствовал на самом первом заседании «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» – организации, с которой начиналась РСДРП и её фракция большевиков, ставшая потом партией коммунистов. В преддверии Дня работника органов безопасности РФ на интернет-портале Legal.Report достаточно подробную информацию о начальнике Специального отдела ОГПУ – НКВД разместил писатель и историк-криминалист, телеведущий Олег Шишкин. Вот что он пишет:

«Глеб Бокий был членом военно-революционного комитета и пользовался высоким доверием Ленина, конспектировал его речь «Апрельские тезисы» о поэтапном захвате власти большевиками. 31 августа 1918 года, после убийства главы Петрочека Моисея Урицкого, Бокий стал главой репрессивной организации Петрограда и символом объявленного руководством Советской России красного террора.

В лице видного большевика Григория Зиновьева, которого называли властелином Петрограда, принципиальный чекист Бокий встретил упрямого врага, сумевшего вывести его из руководства Петрочека и даже заставить покинуть Петроград. Однако такие люди, как он, были нужны Ленину. Владимир Ильич вспомнил, что в революционном подполье Глеб Бокий стал прибегать к практике шифрованных записок, что, собственно, и стало причиной назначения его главой спецотдела.

В мемуарах супруги Красина Любови Васильевны описывается ситуация, в которую попал Леонид Борисович (Красин. – А.Р. ) в 1920 году в Лондоне, перед приёмом у британского премьера-министра Ллойда Джорджа: «Перед встречей он случайно услышал, что премьер-министру было сообщено содержание шифрованной телеграммы, полученной им из Москвы. В этой телеграмме Ленин просто сказал: «Ллойд Джордж дурачит вас, так что вам придётся одурачить его дважды».

Так как ленинские приказы стали известны британцам, а это сделало позицию Красина на переговорах уязвимой, то Совет народных комиссаров задумался о шифровании переписки. И вот 25 ноября 1920 года Ленин написал наркому иностранных дел: «Тов. Чичерин! Вопросу о более строгом контроле за шифрами (и внешнем, и внутреннем) нельзя давать заснуть. Обязательно черкните мне, когда все меры будут приняты. Необходима ещё одна: с каждым важным послом (Красин, Литвинов, Шейнман, Иоффе и т. п.) обязательно установить особо строгий шифр, только для личной расшифровки, т. е. здесь будет шифровать особо надёжный товарищ, коммунист (может быть, лучше при ЦЕКА), а там должен шифровать и расшифровывать лично посол (или «агент») сам, не имея права давать секретарям или шифровальщикам. Это обязательно (для особо важных сообщений, 1–2 раза в месяц по 2–3 строки, не больше)». Меры были приняты только 28 января 1921 года, когда заведующим Специального шифровального отделения при ВЧК был назначен Глеб Бокий.

Разбираясь с тонкостями этого задания, Бокий предложил временно прервать радиосообщения с советскими дипмиссиями и перейти к более медленной, но надёжной курьерской почте. (На Западе тут же началась охота на советских дипкурьеров. – А.Р. ) Однако в то же время за разумный срок Бокий брался со своим подразделением создать надёжный шифровальный код для советских учреждений. Благодаря ему возникла методика шифрования государственной переписки, которая стала называться «Русским кодом». Система объединяла 54 шифра различных советских учреждений. Её создание заняло три года. Основная заслуга в появлении «Русского кода» принадлежала Григорию Крамфусу (1893–1938). Поступивший в спецотдел лишь в начале 1923 года, он в течение нескольких месяцев «расколол» ряд вражеских шифровок, присланных по линии разведки, написал учебник по криптографии, а вскоре по поручению Бокия разработал и сам «Русский код», который позволял оперативно и безопасно отправлять правительственные и служебные телеграммы.

А вот что вспоминал советский перебежчик Георгий Агабеков: «Шифровальщики всех учреждений подчинялись непосредственно специальному отделу. Работу по расшифровке иностранных шифров спецотдел выполнял прекрасно и еженедельно составлял сводку расшифрованных телеграмм для рассылки начальникам отделов ГПУ и членам ЦК».

Но было бы неправильно думать, что служба Бокия была только криптографической. Отдел являлся самой секретной из структур при ОГПУ. «Он подчинялся непосредственно Центральному Комитету партии», – подчёркивал Георгий Агабеков. Но перебежчик не раскрыл значение этого «при», а оно было весомым.

Специальный отдел был инструментом так называемого Секретно-оперативного отдела ЦК РКП(б), который затем переименовался в Секретный отдел, Особый отдел, а после смерти Сталина получил название «Общий отдел ЦК КПСС». Тут готовились материалы к заседаниям Политбюро для максимально узкого круга партийных вождей, сосредотачивались наиболее секретные документы, связанные как с решениями непростых вопросов, так и с оперативной работой советских спецслужб, с моральным обликом элиты и всякого рода странными, но интересными темами.

Отдел Бокия ведал и допуском лиц к документам и информации разной секретности – и сам эти уровни устанавливал. Такая работа требовала проверки всех, кто получал возможность пользоваться тайной информацией, а это стало причиной сбора различных досье и установочных материалов, что стекалась в спецотдел».

Пилата в булгаковском романе приводит в восхищение начальник его тайной стражи Афраний, который прекрасно информирован чуть ли не о каждом жителе Ершалаима. Судя по тому, что Олег Шишкин рассказал о Спецотделе при ОГПУ и о его руководителе, Глеб Бокий так же, как Афраний, был информирован о том, что происходит в высших слоях советского общества. Поэтому за образом Афрания из «древних глав» достаточно ясно просматривается Глеб Бокий из реальной московской жизни. Но в романе Булгакова переход от реальных событий к событиям «древних» глав осуществляется через «московские» главы романа, и это наводит на мысль, что прототипом Воланда во второй части романа является начальник Спецотдела ОГПУ Глеб Иванович Бокий.

Интересны замечания Афрания, который на беспокоящий Пилата вопрос, не подумает ли кто, что женщина заманила Иуду в ловушку, своим ответом успокаивает прокуратора:

«– Действительно загадочно! В праздничный вечер верующий уходит неизвестно зачем за город, покинув пасхальную трапезу, и там погибает. Кто и чем мог его выманить? Не сделала ли это женщина? – вдруг вдохновенно спросил прокуратор.

Афраний отвечал спокойно и веско:

– Ни в коем случае, прокуратор. Эта возможность совершенно исключена. Надлежит рассуждать логически. Кто был заинтересован в гибели Иуды? Какие-то бродячие фантазёры, какой-то кружок, в котором прежде всего не было никаких женщин. Чтобы жениться, прокуратор, требуются деньги, чтобы произвести на свет человека, нужны они же, но чтобы зарезать человека при помощи женщины, нужны очень большие деньги, и ни у каких бродяг их нету. Женщины не было в этом деле, прокуратор».

Судя по пояснениям, которые Афраний даёт Пилату, Низа получила очень большие деньги за участие в убийстве Иуды. И здесь невольно вспоминаются слова Дзиры Тубельской, которая считала, что только женщины, сотрудничающие с ОГПУ, могли позволить себе жить так, так жила её свекровь. Слова Афрания, что участие женщины в убийстве Иуды совершенно исключено, дают основания предполагать, что участие женщины, которая была выбрана Глебом Бокием для осуществления задуманной Спецотделом операции, было настолько законспирировано, что никому даже в голову не могло прийти в чём-то заподозрить эту женщину. Другое объяснение, почему Михаил Булгаков включил вопрос Пилата о женщине в диалог между прокуратором и начальником тайной стражи, трудно найти.

Полковник Хауз был очень влиятельным лицом при президенте Вудро Вильсоне в те годы, когда молодой Буллит начинал свою карьеру в Госдепартаменте. Именно Хауз устроил Буллита в Госдепартамент и организовал его поездку в Москву, где молодому дипломату предстояло встретиться с Лениным для выяснения планов советского руководства по выходу из войны. Кабинеты молодого сотрудника Госдепа Буллита и помощника морского министра Рузвельта находились совсем рядом, поэтому и тот и другой если и не были знакомы, то по меньшей мере не раз видели друг друга. В начале 1932 года, когда формировалась команда кандидата в президенты США, при посредничестве постаревшего, но по-прежнему искушённого в вашингтонских интригах полковника Хауза состоялось знакомство Буллита и Рузвельта.

Советская сторона, которая внимательно следила за тем, кого набирает в свою команду кандидат в президенты, сделала вывод, что, раз такой человек, как Буллит, который в политических кругах известен только тем, что симпатизирует СССР и который из-за провала своей миссии в Россию ушёл из Госдепартамента, теперь вошёл в команду Рузвельта, то именно его следует рассматривать как возможного посла США в Советской России.

Но такого человека, который за годы своей отставки перезнакомился чуть ли не со всей творческой интеллигенцией Европы – писателями, художниками, театральными деятелями и даже ведущими психоаналитиками, такого человека пьесами про Любовь Яровую или про какой-то там бронепоезд не удивишь. Он их и смотреть не будет. Поэтому тут же даётся распоряжение в Художественный театр в срочном порядке восстановить спектакль «Дни Турбиных».

Так что Михаил Афанасьевич был прав, когда, рассказывая в письме Павлу Попову о причинах восстановления на сцене его пьесы, писал:

«В половине января 1932 года, в силу причин, которые мне неизвестны и в рассмотрение коих я входить не могу, Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение пьесу «Дни Турбиных» восстановить. Для автора этой пьесы это значит, что ему – автору возвращена часть его жизни. Вот и всё».

Консультации по поводу установления дипломатических отношений между СССР и США проходили весной–летом 1932 года. Вот что пишет в своей книге «Уильям Буллит: одиночество дипломата» Леонид Спивак:

«Летом 1932 года Рузвельт, ещё будучи губернатором штата Нью-Йорк, направил Буллита с негласной миссией в Москву («частная» поездка состоялась за счёт Билла). Эмиссар должен был дать понять советскому руководству, что в случае избрания президентом Франклин Рузвельт намерен признать СССР».

Уильям Буллит со своей «частной» миссией приехал в Москву в первых числах августа 1932 года.

Понимая, что из-за долгов перед Америкой переговоры с американцами будут непростые, и, чтобы успешно их вести, необходимо заранее знать позицию противоположной стороны, Специальному отделу ОГПУ была поставлена задача соответствующим образом подготовиться к предстоящим переговорам.

А теперь обратите внимание на даты. 14 августа 1932 года, когда предварительные консультации с будущим американским послом были завершены, после полуторагодичного перерыва Михаил Булгаков вновь встретил Елену Сергеевну (пока ещё Шиловскую).

О второй своей встрече с Михаилом Булгаковым, которая произошла после длительного перерыва, вызванного неожиданным прекращением их любовного романа, Елена Сергеевна рассказывала следующее:

«…я не видела Булгакова восемнадцать месяцев, давши слово, что не приму ни одного письма, не подойду ни разу к телефону, не выйду одна на улицу. Но, очевидно, всё-таки это была судьба. Потому что как я в первый раз вышла на улицу, то встретила его, и первой фразой, которую он сказал, было: «Я не могу без тебя жить». И я ответила: «И я тоже». И мы решили соединиться несмотря ни на что».

Как видите, тема случайной встречи вновь звучит в рассказе Елены Сергеевны. И этот рассказ очень нравится не только обычным читателям, но и многим литературоведам, раз эта небылица всё ещё жива и о ней рассказывают в статьях и книгах, посвящённых жизни и творчеству Михаила Булгакова. Причина столь долгой жизни этой романтической клюквы довольно проста: она хорошо согласуется с рассказом Мастера поэту Ивану Бездомному о том, что «любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож!» И «что столкнула их на углу Тверской и переулка сама судьба и что созданы они друг для друга навек».

Однако эти две фразы из романа если и относить к истории отношений Михаила Булгакова и Елены Шиловской, то к истории их первого знакомства, которое тоже случайным трудно назвать, а не к встрече после долгой разлуки. О том, что при второй встрече всё было совсем не так, как в приведённых выше воспоминаниях Елены Сергеевны, а куда прозаичней, рассказывала опять же сама Елена Сергеевна. Только рассказывала она об этом не на широкую аудиторию, а в личных беседах с хорошо знакомыми ей людьми, и в частности с Мариэттой Чудаковой. Вот что услышала Мариэтта Омаровна от Елены Сергеевны:

«Произошла, при посредничестве третьих лиц, как рассказала нам Елена Сергеевна, их встреча – в ресторане, на людях. Обоим стало ясно, что они по-прежнему любят друг друга».

Только не подумайте, что какие-то неизвестные третьи лица организовали всё так, что в тот день и для Елены Сергеевны, и для Михаила Афанасьевича встреча в ресторане была полной неожиданностью. Нет, третьи лица действительно были, раз уж об этом сказала сама Елена Сергеевна, но пришёл в ресторан «Метрополь» Булгаков потому, что знал, что там его ждёт Елена Сергеевна Шиловская. О том, что Михаил Афанасьевич знал, что встретит в ресторане Елену Сергеевну, свидетельствует начало письма Михаила Булгакова, которое он написал 6 сентября 1933 года её мужу:

«Дорогой Евгений Александрович, я виделся с Еленой Сергеевной по её вызову, и мы объяснились с ней. Мы любим друг друга так же, как любили раньше. И мы хотим по…»

К сожалению, второй лист этого письма не сохранился. (Не стоит удивляться, что второй лист письма не сохранился. Как вы скоро убедитесь, интересные документы, имеющие отношения к Елене Сергеевне и Михаилу Афанасьевичу, обладают удивительным свойством теряться.) Вместо второго листа этого письма Мариэтта Чудакова записала разъяснения Елены Сергеевны по поводу того, что было на том листе:

«Булгаков сообщил об их решении пожениться и просил Шиловского: «Пройдите мимо нашей любви». Шиловский ответил ему, что делает это не для него, а для Елены Сергеевны».

Но кто эти третьи лица, при чьём посредничестве вновь пересеклись линии жизни Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны?

О том, что за этой судьбоносной для них двоих встречей стоял Глеб Иванович Бокий, свидетельствует небольшой эпизод из полной рукописной редакции романа «Мастер и Маргарита», но которого нет в окончательной редакции. Михаил Булгаков решил не включать в окончательную редакцию этот эпизод, так как он прямо указывает, по чьей воле были восстановлены отношения между ним и Еленой Сергеевной после многомесячного перерыва.

Уже после бала, перед тем как расстаться с Маргаритой и Мастером, Воланд обращается к Маргарите:

«– Маргарита! – сказал Воланд.

Маргарита шевельнулась.

– Маргарита! – повторил Воланд. – Вы довольны тем, что получили?

– Довольна и ничего больше не хочу! – ответила Маргарита твёрдо.

Воланд приказал ей:

– Выйдите на минуту и оставьте меня с ним наедине.

Когда Маргарита, тихо ступая туфлями из лепестков, ушла, Воланд спросил:

– Ну а вы?

Мастер ответил глухо:

– А мне ничего и не надо больше, кроме неё.

– Позвольте, – возразил Воланд, – так нельзя. А мечтания, вдохновение? Великие планы? Новые работы?

Мастер ответил так:

– Никаких мечтаний у меня нет, как нет и планов. Я ничего больше не ищу от этой жизни, и ничто меня в ней не интересует. Я её презираю. Она права, – он кивнул на Маргариту, – мне нужно уйти в подвал. Мне скучно на улице, они меня сломали, я хочу в подвал.

– А чем же вы будете жить? Ведь вы будете нищенствовать?

– Охотно, – ответил мастер.

– Хорошо. Теперь я вас попрошу выйти, а она пусть войдёт ко мне.

И Маргарита была теперь наедине с Воландом.

– Иногда лучший способ погубить человека – это предоставить ему самому выбирать судьбу, – начал Воланд, – вам предоставлялись широкие возможности, Маргарита Николаевна! Итак, человека за то, что он сочинил историю Понтия Пилата, вы отправляете в подвал в намерении его там убаюкать?

Маргарита испугалась и заговорила горячо:

– Я всё сделала так, как хочет он… Я шепнула ему всё самое соблазнительное… но он отказался…

– Слепая женщина! – сурово сказал Воланд. – Я прекрасно знаю то, о чём вы шептали ему. Но это не самое соблазнительное. Ну, во всяком случае, что сделано, то сделано. Претензий вы ко мне не имеете?

– О, что вы! Что вы!

– Так возьмите же это на память, – и Воланд подал Маргарите два тёмных платиновых кольца – мужское и женское.

– Прощайте, – тихо шепнула Маргарита.

– До свидания, – ответил Воланд, и Маргарита вышла».

Неслучайно именно Маргарите Воланд передаёт обручальные кольца. Ведь не Михаил Булгаков вызвал Елену Сергеевну на встречу в «Метрополь», а она его просила прийти в ресторан, то есть от неё будет исходить предложение создать новую семью.

Но для нас куда важнее то, что Воланд, прежде чем передать кольца, внимательно беседует сначала с Маргаритой, потом отдельно с Мастером, после чего, убедившись, что они любят друг друга и не боятся будущих испытаний, вызывает к себе опять Маргариту и дарит ей обручальные кольца. И заметьте, Воланд не прощается с Маргаритой – прощание происходит в конце романа, – он говорит им: «До свидания».

Интересен взгляд Мастера на происходящее. Мастер отвечает Воланду: «Никаких мечтаний у меня нет, как нет и планов. Я ничего больше не ищу от этой жизни, и ничто меня в ней не интересует. Я её презираю. …Мне скучно на улице, они меня сломали, я хочу в подвал». То есть во время разговора с Воландом Мастер ещё не понимает, что дальше ему предстоит жить с Маргаритой.

Сцена с обручальными кольцами из полной рукописной редакции романа прямо указывает, что инициатором второй встречи Михаила Афанасьевича с Еленой Сергеевной был Глеб Бокий, для которого создание семейной пары «Елена Шиловская – Михаил Булгаков» было важным звеном задуманной им операции по завладению американскими дипломатическими и разведывательными шифрами. Причём изначально о том, что предстоит работать с американцами, знала только Елена Сергеевна, а Михаилу Булгакову ещё предстояло об этом узнать. Ведь Мастер был удивлён, когда, извлечённый из сумасшедшего дома, увидел свою Маргариту в компании Воланда и его слуг.

Из-за того, что Михаил Афанасьевич стал причастен к проводимой Спецотделом операции, он стал по сути невыездным, но не сразу это понял. Но тут уж ничего не поделаешь, любовь к Елене Сергеевне была у Булгакова на первом месте. И, как сказал булгаковский Воланд на последних страницах романа:

«…тот, кто любит, должен разделить участь того, кого он любит».

В дальнейшем Михаилу Афанасьевичу оставалась только с горечью повторять одну и ту же фразу, которую Елена Сергеевна постоянно слышала от мужа и которую записала в своём дневнике:

«Это – вечная ночная тема: Я – арестант… меня искусственно ослепили…»

Но почему руководитель Спецотдела решил привлечь к подготавливаемой им операции такого писателя, как Булгаков, о котором закрепилось мнение, что этот драматург откровенный враг советской власти?

Видимо, потому и решил привлечь, что, вопреки мнению театральных критиков и газетчиков, после того как Глеб Бокий ознакомился с отрывком из романа, который его просили передать Сталину, Глеб Иванович стал испытывал к Михаилу Афанасьевичу доверие. Точно такое же доверие, которое после знакомства с письмом матери возникло у всесильного человека к писателю в сценарии пьесы, которую драматург Булгаков собирался, но так и не успел написать.

О том, какая роль отводилась Елене Сергеевне в планируемой операции, мы можем только предполагать по некоторым записям в её дневнике, по туманным намёкам Михаила Булгакова в различных эпизодах романа, по рассекреченным материалам из архива нашего МИД да ещё по работам специалистов, чьи исследования связаны с историей спецслужб. Работы этих историков с разной степенью достоверности передают атмосферу неорганизованности, царившую в те годы внутри американского посольства.

О том, что Елена Сергеевна была в курсе стоящей перед ней задачи ещё до того, как она пригласила на встречу в ресторан Михаила Булгакова, свидетельствует сцена в Александровском саду, где к Маргарите Николаевне, которая мучается, что потеряла своего Мастера, подошёл Азазелло и, за возможность узнать кое-что о пропавшем Мастере, предложил Маргарите уделить внимание одному «иностранцу, совершенно безопасному». Видимо, именно так объяснила Елена Сергеевна Михаилу Булгакову тот неожиданный поворот в их судьбе, благодаря которому они стали мужем и женой. А Михаил Афанасьевич, литературно обработав рассказ жены, вставил его в текст своего автобиографического романа. Однако насколько разъяснения Елены Сергеевны соответствовали действительности, никто теперь сказать не сможет.

Маргарита Николаевна из Александровского сада наблюдает за похоронной процессией и, узнав от рыжего гражданина, который, очевидно, бесшумно подсел в то время, когда Маргарита заглядывалась на процессию, что хоронят Берлиоза и за гробом идут литераторы, поинтересовалась:

«… – Среди них нету критика Латунского?

– А вы, как я вижу, – улыбаясь, заговорил рыжий, – ненавидите этого Латунского.

– Я ещё кой-кого ненавижу, – сквозь зубы ответила Маргарита, – но об этом неинтересно говорить.

– Да уж, конечно, чего тут интересного, Маргарита Николаевна!

Маргарита удивилась:

– Вы меня знаете?

Вместо ответа рыжий снял котелок и взял его на отлёт».

Спецотдел располагался не в самом здании ОГПУ на Лубянке, а по разным адресам, и главным образом – в помещениях Народного комиссариата по иностранным делам, который в те годы размещался на Кузнецком Мосту. Но Михаил Афанасьевич в тексте романа сообщает, что Елену Сергеевну в Спецотдел не вызывали, а сотрудник Спецотдела подошёл и заговорил с Еленой Сергеевной где-то на улице – может быть, в парке, может быть, на одном из московских бульваров. По-видимому, связано это было со строгой секретностью предстоящей операции, которая не допускала, чтобы кто-то видел Елену Сергеевну рядом с рабочими кабинетами сотрудников Спецотдела. Поэтому будем считать, что незнакомец подсел на скамейку к Елене Сергеевне в том же Александровском саду, что и в романе.

«Совершенно разбойничья рожа!» – подумала Маргарита, вглядываясь в своего уличного собеседника.

– А я вас не знаю, – сухо сказала Маргарита.

– Откуда же вам меня знать? А между тем я к вам послан по дельцу.

Маргарита побледнела и пошатнулась.

– С этого прямо и нужно было начинать, – заговорила она, – а не молоть чёрт знает что про отрезанную голову! Вы хотите меня арестовать?»

Елена Сергеевна понимала, в какие тревожное время она живет, поэтому, когда услышала, что незнакомец обращается к ней по имени, подумала, что если он знает её имя, то значит, есть досье, которое на неё завели, и что этот незнакомец досье читал и изучал. Отсюда и вопрос, который Маргарита задаёт рыжему незнакомцу: «Вы хотите меня арестовать?»

«– Ничего подобного, – воскликнул рыжий, – что это такое: раз заговорил, так уж непременно арестовать! Просто есть к вам дело.

– Ничего не понимаю, какое дело.

– Меня прислали, чтобы вас сегодня вечером пригласить в гости.

– Что вы бредите, какие гости?

– К одному очень знатному иностранцу, – значительно сказал рыжий, прищурив глаз.

Маргарита очень разгневалась.

– Новая порода появилась, уличный сводник! – поднимаясь, чтобы уходить, сказала она.

– Вот спасибо за такие поручения! – обидевшись, воскликнул рыжий и проворчал в спину уходящей Маргарите: – Дура!

– Мерзавец! – отозвалась та, оборачиваясь…»

Если бы разговор Елены Сергеевны с сотрудником Спецотдела, который в романе скрывается за образом Азазелло, проходил в его рабочем кабинете, то она, пожалуй, удержалась бы и не назвала хозяина кабинета уличным сводником и мерзавцем, хотя об этом, конечно же, подумала бы. Но разговор-то ведётся где-то в парке или на бульваре. После того как незнакомец убедился, что Елена Сергеевна не на шутку возмущена его упорным стремлением завязать с ней беседу, он одной только фразой дал ей понять, кто он такой. Прочитаем, как это зашифровано в тексте романа.

«– Мерзавец! – отозвалась та, оборачиваясь, и тут же услышала за собой голос рыжего:

– Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней… Пропал Ершалаим, великий город, как бы не существовал на свете… Так пропадите вы пропадом с вашей обгоревшей тетрадкой и сушёной розой! Сидите здесь на скамейке одна и умоляйте его, чтобы от отпустил вас на свободу, дал дышать воздухом, ушёл из памяти!

Побелев лицом, Маргарита вернулась к скамейке. Рыжий глядел на неё, прищурившись».

Незнакомец, конечно, не цитировал отрывок из романа, он просто напомнил, что вместе с письмом в правительство Михаил Афанасьевич направил и отрывок из романа и что Елена Сергеевна поучаствовала в передаче этого письма. По реакции Елены Сергеевны незнакомец видит, что она заглотнула наживку. Но и Елена Сергеевна начитает понимать, из какого «учреждения» этот незнакомец, если он знает, что вместе с письмом Сталину был передан отрывок из романа о Пилате и Иешуа.

«– Я ничего не понимаю, – тихо заговорила Маргарита Николаевна, – про листки ещё можно узнать… проникнуть, подсмотреть… Наташа подкуплена, да? Но как вы могли узнать про мои мысли? – Она страдальчески сморщилась и добавила: – Скажите мне, кто вы такой? Из какого вы учреждения?

– Вот скука-то, – проворчал рыжий и заговорил громче: – Простите, ведь я сказал вам, что не из какого я не из учреждения! Сядьте, пожалуйста».

Спецотдел ОГПУ занимался не только радиоразведкой, шифровкой и дешифровкой. Исследования всевозможных паранормальных явлений, включая изучение возможности чтения мыслей на расстоянии, тоже входили в круг задач Спецотдела. Но, чтобы узнать, как Елена Сергеевна относится к Михаилу Афанасьевичу, совсем не обязательно привлекать экстрасенсов. Достаточно того, что Елена Сергеевна организовала передачу отрывка из романа Сталину.

Обратите внимание, Маргарита спрашивает незнакомца про свою домработницу Наташу, не сотрудничает ли она с ОГПУ? И незнакомец, ссылаясь на скуку, ничего Маргарите Николаевне не объясняет. О том, что Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна подозревали, что домработницы, которые позже работали в их семье, были не простые, а засланные, мы поговорим уже в одной из следующих глав.

«Маргарита беспрекословно повиновалась, но всё-таки, садясь, спросила ещё раз:

– Кто вы такой?

– Ну хорошо, зовут меня Азазелло, но ведь всё равно вам это ничего не говорит.

– А вы мне не скажите, откуда вы узнали про листки и про мои мысли?

– Не скажу, – сухо ответил Азазелло.

– Но вы что-нибудь знаете о нём? – молящее шепнула Маргарита.

– Ну, скажем, знаю.

– Молю, скажите только одно: он жив? Не мучьте!

– Ну, жив, жив, – неохотно ответил Азазелло.

– Боже!

– Пожалуйста, без волнений и вскрикиваний, – нахмурясь, сказал Азазелло.

– Простите, простите, – бормотала покорная теперь Маргарита, – я, конечно, рассердилась на вас. Но, согласитесь, когда на улице приглашают женщину куда-то в гости… У меня нет предрассудков, я вас уверяю, – Маргарита весело усмехнулась, – но я никогда не вижу никаких иностранцев, общаться с ними у меня нет никакой охоты… и, кроме того, мой муж… Моя драма в том, что я живу с тем, кого я не люблю, но портить ему жизнь считаю делом недостойным. Я от него ничего не видела, кроме добра…»

Низа из «древних» глав романа проводит вечера в компании своих подруг у вдовы ювелира, к которой приходят отдохнуть офицеры римских когорт. Но среди многочисленных женщин, которые поставляют Афранию сведения о настроениях и в городе, и в гарнизоне, именно Низу выберет начальник тайной стражи для участия в проведении тайной операции по ликвидации Иуды. Судя по тому, что нам рассказывает Михаил Булгаков на страницах своего романа, именно Елену Сергеевну наметили в Спецотделе для участия в операции по получению доступа к американским дипломатическим и разведывательным шифрам и по выявлению среди советских граждан тех, кто сотрудничает с американскими спецслужбами. Но у Елены Сергеевны муж – начальник штаба Московского военного округа, а жена такого крупного военачальника не может контактировать с иностранцами. Маргарита объясняет Азазелло: «Я никогда не вижу никаких иностранцев, общаться с ними у меня нет никакой охоты». По-видимому, так же ответила и Елена Сергеевна на предложение, которое ей сделал представитель Спецотдела. Она в тот момент ещё не сообразила, что беспрепятственно общаться с американцами может жена какого-нибудь известного писателя или драматурга.

«Азазелло с видимой скукой выслушал эту бессвязную речь и сказал сурово:

– Попрошу вас минутку помолчать.

Маргарита покорно замолчала.

– Я приглашаю вас к иностранцу совершенно безопасному. И ни одна душа не будет знать об этом посещении. Вот уж за это я вам ручаюсь.

– А зачем я ему понадобилась? – вкрадчиво спросила Маргарита.

– Вы об этом узнаете позже».

Человек, выведенный Булгаковым в романе под образом Азазелло, сдержал слово. Думаю, мы ещё не скоро узнаем, какая задача ставилась перед Еленой Сергеевной в операции советских спецслужб среди сотрудников американского посольства в Москве. То немногое, что даёт нам возможность прикоснуться к этой тайне семьи Булгаковых, мы находим не на страницах романа «Мастер и Маргарита», а в дневнике Елены Сергеевны и в публикациях, посвящённых истории спецслужб и истории установления дипломатических отношений между Советским Союзом и США.

«– Понимаю… Я должна ему отдаться, – сказала Маргарита задумчиво.

На это Азазелло как-то надменно хмыкнул и ответил так:

– Любая женщина в мире, могу вас уверить, мечтала бы об этом, – рожу Азазелло перекосило смешком, – но я разочарую вас, этого не будет».

Незнакомец, который выведен в романе под именем Азазелло, отмёл опасения Елены Сергеевны и заверил её, что «этого не будет» .

О том, что две-три балерины постоянно крутились на территории посольства США, а молодые преподавательницы приходили в гостиницу к американским морским пехотинцам, чтобы обучить их русскому языку, мы знаем из воспоминаний американских дипломатов, которые опубликовал в своей книге Кристофер Эндрю. Но Елена Сергеевна не преподавательница русского языка и далеко не балерина. Видимо, к ней, по планам Спецотдела, американцы должны испытывать доверие, так как она жена талантливого драматурга, пьесы которого вызывают массу нареканий у партийного руководства. Зато эти же пьесы с успехом идут на сценах Европы и Америки.

Уильям Буллит неслучайно при комплектовании посольства отдавал предпочтение молодым неженатым сотрудникам Госдепартамента. Причина была в том, что он не хотел выглядеть «белой вороной» среди сотрудников посольства. Ведь сам посол приехал в Россию без жены, взяв с собой в Москву только девятилетнюю дочь. Его жена (которая, напомню, ранее была женой Джона Рида) осталась в Париже, так как в своих революционных взглядах слегка тронулась умом. Поэтому в Москве первого американского посла можно было видеть рядом с молодой тогда балериной Ольгой Лепешинской, которой в 1934 году было всего 18 лет, но которая к 1951 году стала и народной артисткой СССР, и лауреатом четырёх Сталинских премий. Вот что пишет об отношениях посла и балерины Леонид Спивак в своей книге «Уильям Буллит: одиночество дипломата»:

«Внешнее наблюдение докладывало на Лубянку, что у Буллита развивается роман с балериной Лелей Лепешинской (Лепешинскую за непоседливый характер и мальчишеские повадки с детства звали Лёша или даже Лёшкой. – А.С. ). Более детальной информации получить не удалось: посол и балерина отрывались от наблюдателей во время долгих загородных прогулок. Билл рассказывал, как однажды им удалось обмануть слежку, прыгнув на пароходик, идущий по Москве-реке. Вечером того же дня к послу подошёл «сотрудник в штатском» и попросил более не убегать от них, иначе охрану накажут».

«– Что за иностранец такой?! – в смятении воскликнула Маргарита так громко, что на неё обернулись проходившие мимо скамейки. – И какой мне интерес идти к нему?

Азазелло наклонился к ней и шепнул многозначительно:

– Ну, интерес-то очень большой… Вы воспользуетесь случаем…

– Что? – воскликнула Маргарита, и глаза её округлились. – Если я вас правильно понимаю, вы намекаете на то, что я там могу узнать о нём?

Азазелло молча кивнул головой».

Незнакомец прозрачно намекнул Елене Сергеевне, что в случае её согласия ей предстоит иметь дело с иностранцами. Но так как жена видного военачальника не очень подходит для таких целей, то она может воспользоваться случаем и круто изменить свою судьбу, связав её с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым.

«– Еду! – с силой воскликнула Маргарита и ухватила Азазелло за руку. – Еду куда угодно!»

Текст «Мастера и Маргариты» подсказывает, что Спецотделу ОГПУ, видимо, было необходимо обеспечить надёжное прикрытие для Елены Сергеевны, представив её перед американскими дипломатами как жену известного драматурга, чьи пьесы не допускаются к постановке на сцене советских театров.

Но почему Спецотдел пошёл на то, что, привлекая к разрабатываемой операции Елену Сергеевну Шиловскую, разрушил семью видного военачальника?

В Спецотделе собирали информацию о жизни советской элиты, и у руководства Спецотдела были основания полагать, что к тому времени семья Евгения Александровича Шиловского была уже разрушена. Если Евгений Александрович ещё пытался жену удержать и даже посадил её чуть ли не под домашний арест, после того как узнал о её романе с Михаилом Булгаковым, то Елена Сергеевна уже давно была равнодушна к мужу. Подтверждается это рассказом Мариэтты Омаровны Чудаковой слушателям проекта «Академия».

«Мы должны понимать, что огромный пласт разговоров Елены Сергеевны и Булгакова нам неизвестен: какие мучения у них были и как они эту драму решали. Например, Маргарита Алигер мне сказала, что она хорошо знала Тухачевского: однажды, говорит, стоит она, уже в 60-е годы, в очереди в Союзе писателей за чем-то и вдруг видит испуганно – стоит молодой Тухачевский, полностью. И потом она поняла, что это Сергей Шиловский, младший сын Елены Сергеевны. Она говорит: «Я ручаюсь вам, что он сын Тухачевского. Он копия его был!» А что был роман у них в этом году, все знали. Я тогда заново прочитала страницу дневника Елены Сергеевны, где описано, как приведён в исполнение приговор маршалу. Кончается этот абзац, а новый абзац начинается такими словами: «Мы с Мишей решили поехать в Лебедянь к Сергею [Шиловскому]». Я не комментирую. Я только могу сказать одно: если Елена Сергеевна кому-то решилась сказать, чей это сын (я не могу высказывать свои уверенные предположения, я опираюсь главным образом на слова Маргариты Алигер), то именно Булгакову. Ему было легче растить ребёнка не от Шиловского, а от другого человека. Это, как говорится, человеческое, слишком человеческое».

Мариэтта Чудакова не стала комментировать слова Маргариты Алигер по поводу Серёжи Шиловского, но с уверенностью сообщила своим слушателям, что о романе Тухачевского с Еленой Шиловской в те годы все знали.

Но если роман с Тухачевским у Елены Сергеевны был, то следующий её роман с Михаилом Булгаковым должен был полностью разрушить её взаимоотношения с мужем. Поэтому, предлагая Елене Сергеевне изменить свою судьбу, связав её с Михаилом Булгаковым, руководство Спецотдела, видимо, было уверено, что разрушать семью видного военачальника не придётся (семья и так уже разрушена) и что Елена Сергеевна воспользуется предложением Спецотдела и согласится развестись с мужем и выйти замуж за Булгакова.

Евгений Александрович Шиловский не был репрессирован, хотя он бывший царский офицер, причём дворянских кровей. Он единственный из военных, получивших квартиру в доме для высшего командного состава Красной армии в Большом Ржевском переулке, кто пережил репрессии 30-х годов. Мариэтта Чудакова объясняла это тем, что его жена на протяжении долгого времени сотрудничала с ОГПУ и тем оберегла мужа от репрессий. Но это малоубедительное предположение. Кем бы жена ни была, что бы она ни делала, но избежать приговора, если он опирается на факт участия в заговоре, было невозможно. Причина, видимо, в другом. После того как Шиловскому стало известно, что у его жены был роман с Тухачевским – и тем более если в результате этого романа появился ребёнок, – то любые неофициальные контакты Евгения Шиловского с Михаилом Тухачевским были исключены, а контакты по службе сведены к минимуму. Видимо, именно поэтому Евгения Александровича не перевели вслед за Уборевичем в Белорусский военный округ, а отправили на преподавательскую работу в Военную академию. Так как Тухачевский был главным среди арестованных и осуждённых военных, а Шиловский не только с ним не общался, но должен был игнорировать и его, и людей из его ближайшего окружения (что было достаточно просто, работая в Военной академии), то ни о каком участии Евгения Александровича в заговоре военных не могло быть и речи. Это его, видимо, и спасло.

Судя по тому, что в полной рукописной редакции романа Воланд, прежде чем подарить обручальные кольца, сначала переговорил с Маргаритой, потом с Мастером и только потом вручил свой подарок Маргарите, мы можем сделать вывод, что, после того как согласие Елены Сергеевны было получено, аналогичная беседа была проведена и с Михаилом Булгаковым.

Ранее уже писал, что сюжетом пьесы о всесильном человеке Булгаков хотел рассказать о том, чему был свидетелем, но что, по разным причинам, не вошло в роман «Мастер и Маргарита». Напомню небольшой отрывок из сюжета той так и не написанной пьесы.

После того как писатель передал всесильному человеку письмо от матери, он «добивается нужного и постепенно вкрадывается в доверие» к всесильному человеку. Но доверие доверием, однако всесильный человек предупреждает пришедшего с нему писателя: «Помните, если вы хоть что-нибудь расскажите, что вы здесь видели и слышали, то вам будет конец».

Глебу Бокию не было необходимости встречаться с Булгаковым, когда он получил конверт, в котором вместе с письмом в правительство был отрывок из романа. А это значит, что встреча Михаила Булгакова и Глеба Бокия произошла тогда, когда Глебу Ивановичу необходимо было выяснить, согласится ли писатель связать свою дальнейшую судьбу с Еленой Сергеевной. Причём сам-то Глеб Бокий заранее знал, что писатель согласится со сделанным ему предложением, поэтому мог бы поручить провести беседу кому-нибудь из своих сотрудников. Но он всё-таки лично провёл беседу с Булгаковым, так как Бокию важно было озвучить угрозу, что Михаилу Булгакову не поздоровится, если он вздумает рассказать, чему он будет свидетелем.

Расставшись полтора года назад с Еленой Сергеевной, Михаил Афанасьевич перестал видеть перед собой какие-либо жизненные перспективы. Работа над романом застопорилась, с женой, Любовью Евгеньевной, отношения становились всё хуже и хуже. Любовь Евгеньевна охладела к мужу, увлеклась автоспортом, на паях со своей приятельницей содержала лошадь для верховой езды и тренировалась в манеже. Другими словами, интересы Любови Евгеньевны и Михаила Афанасьевича полностью разошлись. Вот что пишет Сергей Ермолинский в своих «Записях разных лет» о второй жене Михаила Булгакова:

«У неё было множество друзей, приятелей и приятельниц. Больше, чем хотелось бы, стало появляться в доме крепышей-конников, пахнущих кожей, и чуть больше, чем надо, лошадиных разговоров. Я пишу об этом не для того, чтобы очернить неразборчивое приятельство, заполнившее булгаковский дом, но мне кажется, что непонимание Булгакова в его тогдашней жизни началось значительно раньше, чем это стало очевидным и привело к разрыву».

Михаил Булгаков, видимо, сразу же принял предложение Специального отдела, которое ему озвучил Глеб Бокий, и дал своё согласие встретиться с Еленой Сергеевной, чтобы убедиться: они по-прежнему любят друг друга.

Булгаков сам, по собственной воле принял решение изменить свою судьбу. То, что он сам принял это решение, важно, потому что Мастер помимо своей воли попадает в психиатрическую клинику профессора Стравинского прямо из тюрьмы только в фильме кинорежиссёра Юрия Кары, который в конце прошлого века первым из российских кинематографистов экранизировал «Мастера и Маргариту». В тексте же романа Мастер рассказывает поэту Ивану Бездомному, что он был освобождён из тюрьмы и уже потом по своей воле попал в сумасшедший дом. Ведь осознавать, что рядом с тобой проходит секретная операция ОГПУ, и не иметь никакой информации о целях этой операции, это жить в обстановке сумасшедшего дома. Но именно в такой обстановке оказался писатель, дав согласие на брак с Еленой Сергеевной.

«Я знал, что эта клиника уже открылась, и через весь город пошёл пешком в неё. …И вот четвёртый месяц я здесь. И знаете ли, нахожу, что здесь очень и очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой сосед, право! Я вот, например, хотел объехать весь земной шар. Ну что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара. Думаю, что это не самое лучшее, что есть на нём, но, повторяю, это не так уж худо».

Михаил Афанасьевич никогда не жалел о принятом решении. Ведь с Еленой Сергеевной к писателю вернулись прежние творческие силы, и о союзе со своей третьей женой Булгаков говорил:

«Я был один, и против меня был весь мир. Теперь нас двое, и мне ничего не страшно».

После того как Михаила Афанасьевича привлекли к спецоперации, он мог не опасаться, что ОГПУ однажды вновь придёт к нему с обыском. И дневник Елены Сергеевны свидетельствует, что даже в самые суровые годы террора писатель днями и ночами сидел над романом.

По-видимому, с учётом секретности всей операции, ограничение, поставленное перед Булгаковым, было только одно: нельзя ничего писать, что вызвало бы подозрение о каких-либо контактах либо самого писателя, либо Елены Сергеевны со Спецотделом ОГПУ.

В Интернете встречаются статьи, где авторы пишут, что Елена Сергеевна была обыкновенным «стукачом» и писала доносы на своего мужа, его друзей и знакомых. Факты, изложенные Михаилом Афанасьевичем в романе «Мастер и Маргарита», свидетельствуют, что Елена Сергеевна действительно сотрудничала с ОГПУ, но задача, которая перед ней была поставлена руководством Спецотдела, исключала доносительство.

Но это не значит, что Спецотдел полностью доверял Михаилу Булгакову и во время проведения спецоперации не контролировал его встречи и знакомства. Елена Сергеевна вела дневник, и её дневниковые записи анализировались в Спецотделе. Судя по тому, что одна из записей на пергаменте Ливия, которую пытается разобрать Пилат, по содержанию напоминает запись в дневнике Елены Сергеевны, Михаил Афанасьевич предполагал, что о наиболее важных событиях, которые фиксировались в дневнике его жены, информировалось руководство страны.

Какую же роль руководство Спецотдела отводило Елене Сергеевне, если Михаил Булгаков на страницах своего романа представляет Маргариту королевой бала у Воланда? Точный ответ мы никогда не узнаем и можем сделать только некоторые предположения, основываясь на том, что Михаил Булгаков тщательно обдумывал содержание отдельных эпизодов, чтобы хоть что-то рассказать о событиях, которые он шифрует в главном своём произведении.

Ранее уже обращал ваше внимание, что в «Мастере и Маргарите» часто упоминаются валюта и драгоценности. Так, например:

– брильянты и золотые деньги царской чеканки хозяйка нехорошей квартиры, в которой жили Михаил Берлиоз и Стёпа Лиходеев, прятала у себя на даче в дровяном сарае. Из-за этих денег пропадает не только хозяйка квартиры, но и домработница;

– у председателя жилтоварищества Никанора Ивановича Босого при аресте находят пачку долларов;

– буфетчик Варьете хранит часть своих сбережений в золотых червонцах царской чеканки;

– гуляющие по Москве Коровьев и кот первое, что сжигают, так это ТОРГСИН, то есть магазин, в котором торговля с иностранцами осуществляется за валюту;

– в «древних» главах романа подружкой Низы является вдова ювелира;

– Иуда работает в меняльной лавке у одного из своих родственников, то есть непосредственно занимается обменом и разменом денег;

– но главное, что валютной теме Булгаков посвятил целую главу, которая называется «Сон Никанора Ивановича». Персонажи этой главы, которых во сне видит Никанор Иванович, – это никакие не политзаключённые, а валютчики. Обращённое к ним восклицание: «Сдавайте валюту!» – постоянно звучит в тексте этой главы.

Видимо, повышенное внимание Михаила Булгакова к валютной теме возникло неслучайно, поэтому давайте с должным вниманием отнесёмся к главе «Сон Никанора Ивановича».

Во сне председатель жилтоварищества видит три эпизода, каждый связан с валютой. Но роман Булгакова не развлекательный, это роман-хроника. Поэтому у главных героев каждого из этих трёх эпизодов должен быть прототип из реальной московской жизни тех лет.

Героем первого эпизода является Никанор Иванович Босой, который утверждает, что валюты у него нет, а то, что изъяли в его квартире при аресте, так это ему подбросили.

Ранее мы уже выяснили, что за образом Никанора Ивановича Босого скрывается автор романа Михаил Булгаков, который, видимо, ранее пытался связаться с людьми, занимающимися поставками контрабандных товаров в Советскую Россию. Думаю, Булгаков начал свой рассказ о сне Никанора Ивановича с допроса этого персонажа, чтобы со страниц романа сказать, что ничего незаконного из его знакомства с таинственным стариком и его сыном у него не получилось. Поэтому-то Никанор Иванович клянётся и божится, что он невиновен, и кончает тем, что попадает в тот же сумасшедший дом, что и Мастер, и поэт Иван Бездомный, за образами которых скрывается всё тот же Михаил Булгаков.

Однако первые буквы в имени, отчестве и фамилии председателя жилтоварищества подсказывают, что в романе за образом Никанора Ивановича Босого может скрываться не только Михаил Булгаков, но и Николай Иванович Бухарин.

Никанор Иванович скромен, в меру деловит, он даже что-то слышал о Пушкине (правда, не знал, что Пушкин был поэт). Но главное, Никанора Ивановича вполне устраивает, что он не на высоких должностях, так как место председателя жилтоварищества и без высоких должностей обеспечивает ему хороший обед. А в обед жена Никанора Ивановича ставит перед ним «дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде на которую сразу можно было догадаться, что в ней, в гуще огненного борща, находится то, чего вкуснее нет в мире, – мозговая кость». Ну чем не счастье для человека, который к вершинам власти не рвётся!

Николай Бухарин тоже скромен, тоже в меру деловит, поэтому ответственных постов, где мог бы проявить себя, не занимал и к вершинам власти никогда не лез. Николая Ивановича обвиняли то в левом, то в правом уклоне. Он с обвинениями соглашался и каялся в своих ошибках, но обвинения в заговоре, который нельзя осуществить без иностранного финансирования, всегда отрицал.

Ещё одним валютчиком, который на страницах романа отвечает на вопросы ведущего представление артиста, является некто Канавкин. Этот Канавкин без лишних уговоров рассказывает, где он спрятал тысячу долларов и двадцать золотых десяток.

«– Где же спрятаны?

– У тётки моей, Пороховниковой, на Пречистенке… В погребе, в коробке из-под Эйнема».

После того как Канавкин сдал принадлежащие ему ценности, «конферансье» спрашивает у него:

«– Да, кстати… за одним разом чтобы… чтоб машину зря не гонять… у тётки этой самой ведь тоже есть, а?

Канавкин, никак не ожидавший такого оборота дел, дрогнул, и в театре наступило молчание.
… – Есть! – залихватски крикнул Канавкин.

– Браво! – крикнул конферансье.

– Браво! – страшно взревел зал».

Исследователи творчества Михаила Булгакова давно пришли к выводу, что за образом Канавкина скрывается Николай Николаевич Лямин, с которым писатель познакомился в 1924 году и которого долгое время считал своим лучшим другом.

В начале 1910-х годов Николай Лямин женился на девушке из семьи известных купцов Прохоровых, владельцев Прохоровской мануфактуры. Вскоре жена от него ушла, и в начале 20-х годов он женился на приехавшей из Петербурга художнице Наталье Ушаковой. Той самой Наталье Ушаковой, которая подарила Михаилу Булгакову оформленную ею книгу Чаянова «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей». Лямин и Ушакова жили на Пречистенке. Именно потому, что Канавкин говорит, что спрятал тысячу долларов и двадцать золотых десяток «у тётки моей, Пороховниковой, на Пречистенке», булгаковеды сделали вывод, что за образом Канавкина в романе скрывается Николай Николаевич Лямин. И дело не только в том, что фамилия тётки Пороховникова созвучна фамилии Прохоровы. Николай Лямин подвергался аресту из-за подозрения, что у него могут быть драгоценности. Однако Лямина достаточно быстро отпустили, хотя драгоценности у него действительно были, но ему удалось их сохранить. После освобождения Николай Николаевич рассказал Михаилу Афанасьевичу, что ему пришлось пережить в стенах тюрьмы, и Булгаков его рассказ взял за основу для сна Никанора Ивановича Босого.

То, что в автобиографическом романе Булгакова прототипом Канавкина со стопроцентной точностью является Николай Лямин, даёт нам возможность с такой же стопроцентной уверенностью говорить, что в ещё одном эпизоде из сна Никанора Ивановича у главного героя есть конкретный прототип. Если говорить формально, то главным героем этого эпизода является гражданин Дунчиль, который утверждает, что он все ценности, которые у него были, уже сдал. Но, как только Дунчиль сделал своё заявление, читатели становятся свидетелями его разоблачения. Поэтому не Дунчиль здесь главный герой, а Ида Геркуловна Ворс, которая появилась на сцене, держа в руках «золотой подносик, на котором лежали толстая пачка, перевязанная конфетной лентой, и брильянтовое колье, от которого во все стороны отскакивали синие, жёлтые и красные огни» . Ведь не гражданин Дунчель с его валютой и драгоценностями, которые он хранил у своей любовницы в Харькове, интересен в этой истории, а то, что его любовница, как оказалось, сотрудничала с ОГПУ. Но ранее уже обращал ваше внимание, что за действиями Иды Ворс наблюдает торговец рыбой, который является прототипом того старика, который распознал в Елене Сергеевне ведьму. Это, в свою очередь, даёт нам возможность предположить, что за образом Иды Геркуловны в романе «Мастер и Маргарита» скрывается жена писателя, Елена Сергеевна Булгакова, которую до знакомства с Михаилом Афанасьевичем в кругу друзей звали Ленка-боцман.

Чтобы вам было ясно, почему, на мой взгляд, среди тайных агентов ОГПУ Глеб Бокий выбрал человека, специализирующегося на валютный операциях, процитирую отрывок из рассекреченного письма наркома Литвинова генеральному секретарю ЦК Сталину, в котором нарком сообщает о своей беседе с американским послом и о тех серьёзных трудностях, которое испытывает посольство США в Москве. Но прежде дам некоторые пояснения по поводу российского червонца, так как у некоторых читателей может сложиться впечатление, что в письме наркома речь идёт о так называемом золотом червонце. Нет, червонец к тому времени уже потерял своё золотое содержание и превратился в обычный советский рубль. Вот что пишет по этому поводу А.С. Соколов в статье «Советский червонец в 1930-е годы и после»:

«После принятия в 1930 году законодательства, полностью запрещающего биржевую деятельность в области как товарных, так и валютных операций, пришёл конец кратковременной эпохе «золотого червонца». Он уступил место неразменному бумажному рублю, перейдя в разряд неконвертируемых, замкнутых денежных единиц. Укрепление советской валюты руководство страны более не связывало с золотым обеспечением червонца».

А теперь само письмо Максима Литвинова Иосифу Сталину, которое было опубликовано в сборнике «Советско-американские отношения. 1934–1939», № 37.

«Письмо народного комиссара по иностранным делам СССР М.М. Литвинова генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину относительно обмена долларов на червонцы для нужд посольства США

26.03.1934

Секретно размечено:

членам Коллегии

Буллит познакомил нас с инструкцией, подписанной Хэллом, но составленной, по его словам, им самим. В инструкции предлагается строжайшим образом следить за тем, чтобы никто из сотрудников американского посольства в Москве не пользовался червонцами, приобретаемыми на чёрной бирже. Инструкция предлагает также воспретить сотрудникам посольства пользоваться льготным ввозом продуктов и вещей из-за границы для нужд посторонних лиц. Буллиту предлагается объявить всем сотрудникам эти запрещения под расписку и предупредить их об угрожающей им за неисполнение каре. Одновременно Буллиту предлагается договориться с советским правительством о приобретении посольством червонцев для нужд посольства и сотрудников по «справедливому курсу». Что Буллит понимает под «справедливым курсом», ясно из его повторных напоминаний о том, что в Варшаве ему предлагали червонцы по 50 руб. за один доллар.

Нам представляется совершенно невозможным удовлетворение просьбы Буллита об официальном обмене ему долларов по курсу чёрной биржи или даже по значительно изменённому курсу. Это означало бы официальное изменение курса нашего рубля, если даже об этом не узнают другие дипломатические миссии в Москве. С другой стороны, полный отказ в снабжении Буллита червонцами значил бы толкать его на добывание червонцев на чёрной бирже в отмену полученной им инструкции.

Буллит согласен расплачиваться, где только возможно, долларами. Он теперь уже может покупать продовольствие в Торгсине–1 за доллары, расплачиваться с Бюробином за дома и другие услуги долларами же. Но этого недостаточно. Необходимо разрешить Торгсину и Интуристу принимать от американского посольства всяческие поручения, даже выходящие ныне из круга их функций, за доллары. Но за всем тем остаётся немало расходов мелкого характера, которые невозможно покрывать иначе как в червонной валюте. Буллит, например, рассказывает, что ему пришлось на днях за обыкновенный букет цветов заплатить 150 руб., что при обмене по официальному курсу равнялось бы 130 долл. Плитка шоколада в театральном буфете ему стоила бы 13 долл. Речь идёт не только о расходах посольства, но и о личных расходах многочисленного персонала, которому он обязался выплачивать 10% жалованья в червонной валюте. В общем, таких червонных расходов наберётся у американцев до 1–1,5 млн руб. в год».

Странный всё-таки человек был этот Уильям Буллит. И с Фрейдом вроде был знаком – даже писал с ним совместные статьи по психоанализу, а так и не понял, что подсознательное поведение, лежащие в основе фрейдовской теории, очень трудно ограничить какими-либо инструкциями, тем более если дело касается молодых, да ещё неженатых мужчин, которых он в большом количестве привёз с собой в Москву.

Зато Глеб Иванович Бокий и без Фрейда прекрасно знал, что американцы, окружённые балеринами и молоденькими преподавательницами русского языка, очень быстро взвоют от официального курса рубля к доллару, при котором за букет цветов им необходимо заплатить 130 долларов. После чего некоторые из них поодиночке будут искать надёжный выход на чёрный рынок валюты.

Чтобы американцы долго голову не ломали, где им найти надёжный источник обмена долларов на червонцы по курсу чёрного рынка, Глеб Бокий к приезду американского посольства, видимо, заранее подготовил им вполне надёжный, с их точки зрения, источник обмена долларов на рубли. Думаю, для этого Глеб Бокий и привлёк Елены Сергеевну к планируемой операции, скрепив её союз с Михаилом Булгаковым обручальными кольцами.

Для чего Глебу Бокию нужно было из числа сотрудников посольства отобрать тех, кто, вопреки строжайшему запрету, будет обменивать доллары по курсу чёрной биржи, мы гадать не будем. Об этом ничего не сказано ни в романе «Мастер и Маргарита», ни в известном нам сюжете так и не написанной пьесы о всесильном человеке. Думаю, об этом не знали ни Булгаков, ни Елена Сергеевна, так что пусть этим вопросом занимаются историки спецслужб.

Мы же обратим внимание на то, что достаточно легко поддаётся расшифровке в тексте автобиографического романа Михаила Булгакова: кто в «Мастере и Маргарите» скрывается за образом Аннушки-Чумы и приехавшего из Киева дяди Михаила Берлиоза.

Теперь, когда на основании расшифрованных эпизодов романа и сюжета ненаписанной пьесы мы знаем, что семья Булгаковых была активно задействована в секретной операции ОГПУ, ещё два персонажа «московских» глав – а именно Аннушка-Чума и Максимилиан Андреевич Поплавский – достаточно легко поддаются расшифровке.

После бала, на котором блистала Маргарита, Воланд не только извлекает из сумасшедшего дома её любимого Мастера, но и дарит Маргарите на память золотую подкову, усыпанную алмазами.

«– Ну-с, Маргарита Николаевна, всё сделано. Имеете ли вы ко мне какую-нибудь претензию?

– Что вы, о, что вы, мессир!

– Так возьмите же это от меня на память, – сказал Воланд и вынул из-под подушки небольшую золотую подкову, усыпанную алмазами.

– Нет, нет, нет, с какой стати!

– Вы хотите со мной поспорить? – улыбнувшись, спросил Воланд.

Маргарита, так как в плаще у неё не было карманов, уложила подкову в салфетку и затянула узлом».

Есть все основания полагать, что памятный подарок от руководителя Спецотдела Елена Сергеевна получила не после того, как поучаствовала в спецоперации, а до её начала, так как описанный в романе бал – это не бал у американского посла, а совсем другое событие, произошедшее до приезда в Москву американских дипломатов. Об этом мы ещё поговорим в одной из следующих глав. Никто, кроме Елены Сергеевны, Глеба Бокия и Михаила Булгакова, не мог бы нам рассказать, что это был за подарок. Впрочем, судя по тексту романа, был ещё один человек, который знал о полученном Еленой Сергеевной «подарке» от Спецотдела. Этот человек – женщина, и она выведена Михаилом Афанасьевичем в эпизоде с потерянной подковой как Аннушка-Чума, которая из-за приоткрытой двери наблюдала за посетителями нехорошей квартиры и нашла золотую подкову, обронённую возвращающейся с бала Маргаритой.

У Елены Сергеевны не было подруг, но в Москве жила её родная сестра, Ольга Бокшанская. Кто читал дневник Елены Сергеевны, тот знает, что Ольга Сергеевна раньше других узнавала все новости и первая эти новости всем разносила. Она запросто общалась с секретаршей Енукидзе; она, руководствуясь слухами, заранее знала, какое решение примет Репертком по пьесе «Мольер»; кто из артистов МХАТа поедет в Париж, а кого от поездки отстранят; о том, что арестованы Николай Эрдман и Масс, Булгаковым сообщила тоже она. Много всего, что Ольга Сергеевна сообщала сестре, есть на страницах дневника Елены Сергеевны.

Думаю, именно Ольге Бокшанской стало ясно, что сестра её вовлечена в серьёзную операцию ОГПУ. Прийти к такому выводу для Бокшанской не составляло труда, ведь она и до, и после развода Елены Сергеевны с Евгением Шиловским продолжала вместе с мужем жить в квартире Евгения Александровича и, по-видимому, не могла найти объяснений, почему её младшая сестра Елена решила уйти к Булгакову. Если учесть, что Ольга Бокшанская имела привычку делиться новостями, то её болтливость по поводу столь странного поступка сестры, ушедшей из богатого дома к опальному драматургу, могла свести на нет проведение задуманной ОГПУ операции. Тогда один из сотрудников Спецотдела достаточно вежливо предупредил Ольгу Сергеевну, что уход её сестры от Шиловского – это не та новость, о которой надо всем рассказывать. Причём сотрудник Спецотдела в беседе с Ольгой Сергеевной нашёл такие убедительные слова, что Ольге Бокшанской и в голову не могло прийти рассказать кому-то столь интересную для сплетен и пересудов историю. В романе об этом сказано так:

«Белокурый твёрдыми, как поручни автобуса, и столь же холодными пальцами, ничего более не говоря, сжал Аннушкино горло так, что совершенно прекратил всякий доступ воздуха в её грудь. Бидон выпал из рук Аннушки на пол. Подержав некоторое время Аннушку без воздуха, беспиджачный иностранец снял пальцы с её шеи. Хлебнув воздуху, Аннушка улыбнулась.
… – Ты, старая ведьма, если когда-нибудь ещё поднимешь чужую вещь, в милицию её сдавай, а за пазуху не прячь!

Чувствуя в голове звон и суматоху от всех этих происшествий на лестнице, Аннушка ещё долго по инерции продолжала кричать:

– Мерси! Мерси! Мерси! – А иностранца уже давно не было».

Та Аннушка, что разлила масло на трамвайных путях на первых страницах романа, это, конечно, не Ольга Бокшанская, а соседка Михаила Булгакова по коммуналке у Патриарших прудов, где писатель жил в начале 20-х годов. Однако роман Булгакова автобиографичен, и в основе всех эпизодов романа лежат реальные события, поэтому в эпизоде, где возвращающаяся после бала Маргарита теряет подаренную Воландом золотую, усыпанную алмазами подкову, за образом Аннушки-Чумы, видимо, стоит старшая сестра Елены Сергеевны Булгаковой, Ольга Бокшанская.

Максимилиан Андреевич Поплавский срочно выехал из Киева в Москву, как только получил телеграмму, где сообщалось, что племянник его жены, Михаил Александрович Берлиоз, погиб. Максимилиан Андреевич, который давно мечтал перебраться в столицу, со смертью Берлиоза шанс переехать в Москву получил. Но надо было спешить, чтобы кто-то другой не прописался на освободившейся площади.

Максимилиан Андреевич Поплавский – это персонаж литературного произведения, сюжет которого основывается на эпизодах из биографии автора романа. Поэтому в реальной жизни происходило, видимо, следующее.

В самый неподходящий момент – за два месяца до приезда в Москву американских дипломатов – Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной и с пасынком Серёжей Шиловским оказался в ситуации, когда они должны были срочно съехать с квартиры на Большой Пироговской. И они бы съехали, но дело в том, что новая квартира в писательском доме в Нащокинском переулке была ещё не готова, однако работы в ней уже подходили к концу, и нужно было только дождаться завершения этих работ.

О ситуации с квартирой Михаил Булгаков пишет 17 октября 1933 года в письме Вересаеву (правда, письмо это не было отправлено):

«…Давно уже я не был так тревожен, как теперь. Бессонница. На рассвете начинаю глядеть в потолок и таращу глаза до тех пор, пока за окном не установится жизнь. Кепка, платок, платок, кепка. Фу, какая скука!

Так в чём же дело? Квартира. С этого начинается. Итак, на склоне лет я оказался на чужой площади. Эта сдана, а та не готова. Кислая физиономия лезет время от времени в квартиру и говорит: «Квартира моя». Советует ехать в гостиницу и прочие пошлости. Надоел нестерпимо. Дальше чепуха примет грандиозные размеры и о работе помышлять не придётся».

Обратите внимание на дату неотправленного письма – 17 октября 1933 года. С этой датой вот что интересно: о том, что квартира на Большой Пироговской уже сдана другому арендатору, в дневнике Елены Сергеевны никаких записей нет. Такое впечатление, что жену писателя совершенно не волнует возможная судебная тяжба, в которой они с Михаилом Афанасьевичем обязательно проиграют и всей семьёй могут оказаться в лучшем случае в гостинице, так как на два-три месяца им квартиру никто не сдаст. Но появление нового арендатора, о котором Михаил Афанасьевич пишет, что его «кислая физиономия лезет время от времени в квартиру и говорит: «Квартира моя», действительно не должно было волновать Елену Сергеевну. Больше того, думаю, именно Елена Сергеевна посоветовала мужу не сообщать своим знакомым о появившемся новом арендаторе, чтобы не привлекать излишнего внимания к этой истории, и поэтому уже написанное письмо Викентию Викентьевичу так и не было отправлено.

Жена Михаила Афанасьевича была уверена, что человек с кислой физиономией, который советует им съехать в гостиницу, больше их беспокоить не будет, а будет терпеливо ждать, когда они съедут. Причина её уверенности простая: Глеб Бокий не допустит, чтобы один из важных участник спецоперации в момент приезда американских дипломатов оказался на улице или в гостинице.

О том, что предприняли в Спецотделе, чтобы объяснить настырному арендатору, что у него достаточно других забот, кроме тех, которые связаны с невозможностью въехать в арендованную им квартиру, мы как раз и читаем на страницах «Мастера и Маргариты» в истории, случившейся с Максимилианом Андреевичем Поплавским, которому не терпелось завладеть жилплощадью в Москве.

Явившись в нехорошую квартиру, Поплавский встретил там Коровьева.

«– Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки!.. – И, повернув к Поплавскому совершенно заплаканное лицо, добавил: – Вот они, трамваи-то!

– Я извиняюсь, вы мне дали телеграмму? – спросил Максимилиан Андреевич, мучительно думая о том, кто бы мог быть этот удивительный плакса.

– Он! – ответил Коровьев и указал пальцем на кота.

Поплавский вытаращил глаза, полагая, что ослышался.

– Нет, не в силах, нет мочи, – шмыгая носом, продолжал Коровьев, – как вспомню: колесо по ноге… одно колесо пудов десять весит… Хрусть!.. Пойду лягу в постель, забудусь сном. – И тут же исчез из передней.

Кот же шевельнулся, спрыгнул со стула, стал на задние лапы, подбоченился, раскрыл пасть и сказал:

– Ну я дал телеграмму. Дальше что?

У Максимилиана Андреевича сразу закружилась голова, руки и ноги отнялись, он уронил чемодан и сел на стул напротив кота.

– Я, кажется, русским языком спрашиваю, – сурово сказал кот, – дальше что?

Но Поплавский не дал никакого ответа.

– Паспорт! – тявкнул кот и протянул пухлую лапу.

Ничего не соображая и ничего не видя, кроме двух искр, горящих в кошачьих глазах, Поплавский выхватил из кармана паспорт, как кинжал. Кот снял с подзеркального стола очки в толстой чёрной оправе, надел их на морду, отчего сделался ещё внушительнее, и вынул из прыгающей руки Поплавского паспорт.

«Вот интересно, упаду я в обморок или нет?» – подумал Поплавский. Издалека доносились всхлипывания Коровьева, вся передняя наполнилась запахом эфира, валерьянки и ещё какой-то тошной мерзости.

– Каким отделением выдан документ? – спросил кот, всматриваясь в страницу.

Ответа не последовало.

– Четыреста двенадцатым, – сам себе сказал кот, водя лапой по паспорту, который он держал кверху ногами, – ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта! А я б, например, не выдал такому, как вы! Нипочём не выдал бы! – Кот до того рассердился, что швырнул паспорт на пол. – Ваше присутствие на похоронах отменяется, – продолжал кот официальным голосом, – потрудитесь уехать к месту жительства. – И рявкнул в дверь: – Азазелло!

На его зов в переднюю выбежал маленький, прихрамывающий, обтянутый чёрным трико, с ножом, заткнутым за кожаный пояс, рыжий, с жёлтым клыком, с бельмом на левом глазу.

Поплавский почувствовал, что ему не хватает воздуху, поднялся со стула и попятился, держась за сердце.

– Азазелло, проводи! – приказал кот и вышел из передней.

– Поплавский, – тихо прогнусавил вошедший, – надеюсь, уже всё понятно?

Поплавский кивнул головой.

– Возвращайся немедленно в Киев, – продолжал Азазелло, – сиди там тише воды ниже травы и ни о каких квартирах в Москве не мечтай, ясно?

Этот маленький, доводящий до смертельного страха Поплавского своим клыком, ножом и кривым глазом, доходил экономисту только до плеча, но действовал энергично, складно и организованно».

Судя по этому эпизоду из романа, когда новый арендатор решил обратиться в милицию с жалобой на жильцов, которые отказываются съезжать из арендованной им квартиры, нового арендатора вызвали для беседы в отделение милиции и стали задавать ему такие вопросы, что бедный арендатор быстро понял, что надо было сидеть тише воды ниже травы и ни о каких арендованных квартирах даже не мечтать.

Семья Булгакова уехали с Большой Пироговской только во второй половине февраля 1934 года, то есть как минимум четыре месяца – с середины октября 1933 года – Булгаковы проживали на чужой площади. Но и это ещё не всё! За месяц до отъезда – 23 января 1934 года – в злополучной квартире на Большой Пироговской произошёл пожар. Вот что о пожаре записала в своём дневнике Елена Сергеевна:

«23 января

Ну и ночь была. М.А. нездоровилось. Он, лёжа, диктовал мне главу из романа – пожар в берлиозовской квартире. Диктовка закончилась во втором часу ночи. Я пошла в кухню – насчёт ужина, Маша стирала. Была злая и очень рванула газ с керосинки, та полетела на стол, в угол, где стоял бидон и четверть с керосином – не закрытые. Вспыхнул огонь. Я закричала: «Миша!!» Он как был в одной рубахе, босой, примчался и застал уже кухню в огне. Эта идиотка Маша не хотела выходить из кухни, так как у неё в подушке были зашиты деньги!

Я разбудила Серёжу, одела его и вывела во двор, вернее – выставила окно и выпрыгнула и взяла его. Потом вернулась домой. М.А., стоя по щиколотку в воде, с обожжёнными руками и волосами, бросал на огонь всё, что мог: одеяла, подушки и всё выстиранное бельё. В конце концов он остановил пожар. Но был момент, когда и у него поколебалась уверенность и он крикнул мне: «Вызывай пожарных».

Пожарные приехали, когда дело было кончено. С ними – милиция. Составили протокол. Пожарные предлагали: давайте из шланга зальём всю квартиру! Миша, прижав руки к груди, отказался».

Так как вместе с пожарными приехала и милиция, то понятно, что никаких неприятных последствий этот пожар для семьи Булгакова не имел. Во всяком случае, о последствиях ничего не сказано на страницах дневника Елены Сергеевны, и нет никаких упоминаний о случившемся пожаре в письмах Михаила Булгакова.

Поэтому слабым утешением безымянному арендатору с кислой физиономией, которому через четыре месяца ожиданий удалось всё-таки въехать в арендованную им квартиру, могло бы быть то, что его образ навсегда сохранился на страницах «Мастера и Маргариты» под именем Максимилиана Андреевича Поплавского. Но сам арендатор об этом так и не узнал.

1 сентября 1932 года Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна после долгой разлуки вновь встретились, а в начале октября 1932 года поженились. Год был дан им на то, чтобы они привыкли жить одной семьёй, восстановили взаимоотношения со своими друзьями, которые могут быть прерваны, после того как ими были разрушены их предыдущие браки. Но ровно через год после их встречи в ресторане «Метрополь» Елене Сергеевне, видимо, порекомендовали завести дневник, куда она должна записывать всё, чему будет свидетелем: всех гостей, которые к ним заходят; их интересы и цели их визитов; в дневник следовало записывать, кто и куда приглашал её и её мужа. Короче, всё-всё, вплоть до всяких сплетен и прочей ерунды, чтобы дневник действительно был дневником и не был похож на журнал посещений. При этом сам дневник не надо было никуда передавать, надо было просто его вести, стараясь не пропустить ни одного дня без записи. Думаю, всё-таки было ещё одно требование: из дневниковых тетрадей нельзя вырывать страниц, то есть всё, что однажды было записано в дневник, должно быть сохранено. (Без подобного предположения трудно объяснить, почему в дневнике осталась одна из ранних записей, в которой сказано, что, узнав об аресте Николая Эрдмана и Масса, Михаил Булгаков сжёг часть романа.) Никаких прямых связей Елены Сергеевны со Спецотделом не должно быть, и в случае крайней необходимости все вопросы следует решать через сотрудника Спецотдела, который в булгаковском романе выведен под именем Азазелло.

Каждый, кто читал роман, знает, что Азазелло является кем-то вроде ангела-хранителя Маргариты, который готов всегда оказать ей помощь и исполнить любое её желание. Он и подаренную Воландом золотую подкову вернёт; и по желанию Маргариты револьверным выстрелом в спрятанную под подушкой карту попадёт; именно Азазелло вышвырнет из подвальчика Алоизия Могарыча; он же в конце романа организует всё так, что Мастер и Маргарита улетят из Москвы вместе со свитой Воланда. А вот как Елена Сергеевна в столь тревожное время объяснит друзьям и знакомым необходимость ведения дневника, ей предстояло самой решить.

То, что Елена Сергеевна вдруг решила вести дневник, многим исследователям творчества Михаила Булгакова кажется странным. Но если принять во внимание, что семья Булгаковых была задействована в спецоперации, то это не странно, а ожидаемо.

Первая запись в дневнике Елены Сергеевны была сделана 1 сентября 1933 года, то есть за три с половиной месяца до приезда в Москву первого американского посла Уильяма Буллита.

«1 сентября

Сегодня первая годовщина нашей встречи с М.А. после разлуки.

Миша настаивает, чтобы я вела этот дневник. Сам он, после того как у него в 1926 году взяли при обыске его дневник, дал себе слово никогда не вести дневника. Для него ужасна и непостижима мысль, что писательский дневник может быть отобран».

Из сделанной Еленой Сергеевной первой дневниковой записи следует интересный вывод. Выходит, Михаил Афанасьевич полагал, что если к нему опять придут с обыском и, увидев дневник, захотят его изъять, чтобы содержание дневника изучить, то сотрудники ОГПУ не смогут это сделать, так как дневник этот ведёт не он, а его жена. Ну а если бы дневник всё-таки при обыске изъяли (в чём не должно быть никаких сомнений), то для Булгакова почему-то это было бы не так обидно, как если бы изъяли писательский дневник. Странное какое-то объяснение в необходимости ведения дневника придумала Елена Сергеевна. Оно особенно видится странным, если учесть, что в 1937-м – 1938-м годах, то есть в годы Большого террора, Булгаков активно работал над романом и читал его друзьям, не беспокоясь о том, что к нему могут прийти с обыском. Такое поведение писателя как раз и доказывает, что за его согласие на участие в спецоперации ему была гарантирована свобода творчества. Правда, эта свобода ограничивалась одним условием – нельзя никому ничего рассказывать о том, что связано со Спецотделом.

На мой взгляд, правдой в дневниковой записи Елены Сергеевны о причинах, по которым она собирается вести дневник, является лишь то, что Михаил Афанасьевич, у которого в 1926 году при обыске был изъят дневник, дал себе слово никогда не вести дневников. Но если Булгаков дал себе слово дневников не вести, понимая, какую опасность могут представлять дневниковые записи, то почему он Елену Сергеевну-то попросил вести дневник? Чтобы не он, а его жена отвечала на вопросы следователя, возникшие после чтения дневника? Короче говоря, объяснения Елены Сергеевны являются малоубедительными.

И малоубедительны они потому, что её не Михаил Афанасьевич попросил вести дневник, а Спецотдел дал указание вести дневник, чтобы за три месяца до приезда американцев приучить Елену Сергеевну делать дневниковые записи (ранее она дневников не вела). Да и самому Спецотделу необходимо было отработать механизм получения информации из дневника для дальнейшего анализа.

Дневник Елены Сергеевны интересен ещё и тем, что, по мнению Михаила Булгакова, содержание некоторых записей этого дневника доводилось до сведения Сталина. Ведь между записями на пергаменте Левия, что «смерти нет» и что «мы увидим чистую реку воды жизни», которые являются сконцентрированной идеей булгаковского романа, Пилат читает: «Вчера мы ели сладкие весенние буккуроты…» Эта малозначащая фраза про «сладкие весенние буккуроты» точно передаёт восторг, который звучит в дневниковых записях Елены Сергеевны от 10 сентября 1934 года, где она пишет, какой роскошный стол был ею накрыт для американских артистов, которые в США играли в спектакле «Дни Турбиных».

Американские артисты оказались в Москве в связи со следующими обстоятельствами. Посол СССР в Вашингтоне Трояновский посмотрел в Нью-Йорке постановку «Дней Турбиных», оставил хвалебный отзыв и пригласил американских актёров и режиссёра посетить Москву. Так американцы оказались в гостях у Михаила Булгакова. С этого застолья и начались частые встречи супругов Булгаковых с американскими дипломатами, а потом и с представителями других дипломатических миссий, в частности Франции и Турции.

Роскошный стол был Еленой Сергеевной накрыт как продолжение того стола, который за десять дней до этого ждал супругов Булгаковых у американского режиссёра Вельса, где, кроме постоянно следовавшего за американцами переводчика Жуховицкого, советскими гражданами были только Михаил Булгаков и его жена Елена Сергеевна. Зато у Вельса были не только артисты, но и секретари американского посольства.

«31 августа (1934 года. – А.Р. ).

Были с М.А. у Вельса. Флигель во дворе (Волхонка, 8). Стеариновые свечи. Почти никакой обстановки. На столе – холодная закуска, водка, шампанское. Гости все уже были в сборе, когда мы пришли.

Американский Лариосик – румяный толстяк в очках, небольшого роста.

Алексей – крупный американец, славянского типа лицо.

Кроме них – худенькая американка-художница и двое из посольства Буллита. Говорила с ними по-немецки. Американцы пили очень много, но не пьянели. Потом оба секретаря (Боолен Чарльз и Тейлер) уехали на вокзал – едут в Ленинград. А актёры пели по-английски песенки из «Турбиных» («Чарочку», «Олега»…).

Жуховицкий – он, конечно, присутствовал – истязал М.А., чтобы он написал декларативное заявление, что он принимает большевизм».

«10 сентября (1934 года. – А.Р. ).

У нас вечером девятого: московские Турбины, американские Турбины, Жуховицкий, конечно; Калужские. Ужин при свечах, пироги, икра, севрюга, телятина, сласти, вино, водка, цветы. Сидели уютно часов до четырёх. Станицын хорошо показывал Станиславского, Немировича, Тарханова, Ершова, Булгакова. Первыми пришли Жуховицкий и Ольга с Калужским. Потом Станицын, Яншин, Хмелёв. Потом американцы – Алексей, Лариосик и режиссёр Вельс с художницей-американкой в красной шапочке и в стоптанных туфлях».

Но кулинарные изыски на страницах дневника – это, конечно, не то, что доводилось до сведения генерального секретаря.

Для Спецотдела, который проводит операцию по раскрытию секретов американской дипломатической переписки, крайне важно, что по дневниковым записям легко отследить, как развиваются отношения между Еленой Сергеевной и американцами, и нет ли чего-то подозрительного, что сама Елена Сергеевна могла бы и не заметить. Кроме того, спецотделу важно было знать, кто из обычных «стукачей», которые постоянно крутятся рядом с писателем и драматургом Михаилом Булгаковым и работу которых курируют сотрудники других отдел ОГПУ, проявляет особое рвение в выяснении причин столь добрых и хороших отношений между семьёй Булгаковых и американцами. Ведь активность этого «стукача» может привести к срыву всей операции. При этом не следует забывать, что служба безопасности американского посольства может подсылать своих осведомителей из числа советских граждан к семье Булгаковых.

Далеко не всем, кто общался с американскими дипломатами, жилось так вольготно, как Елене Сергеевне и Михаилу Афанасьевичу. Примером тому может служить описание допроса режиссёра детских спектаклей Натальи Сац, которая известна как создатель и бессменный руководитель Московского детского музыкального театра. О её допросе в ОГПУ кратко упоминает Леонид Спивак в своей книге об Уильяме Буллите.

«Наталья Сац оставила описание её допроса на Лубянке в связи с тем, что Буллит с дочерью посещал Московский детский театр. Следователь спросил, получала ли гражданка Сац или её знакомые «жалование у наших врагов». Режиссёр ответила, что таковых не знает. Следователь продолжал: «Вы забываете, что за вами чёрным по белому числится американский посол Буллит. Он не раз бывал в вашем театре… Отвечайте без всяких увёрток, какие были у вас отношения с Буллитом?»

Уильям Буллит не меньше, чем Сталин смотрел спектакль «Дни Турбиных» на сцене МТАТа, но ни Михаилу Булгакову, ни его жене Елене Сергеевне – а они по многу раз встречались не только с Буллитом, но и с другими сотрудниками американского посольства – никто вопросов, подобных тем, что звучали на допросе Натальи Сац, никогда не задавал.

Но как же в Спецотделе узнают содержание дневника? Может быть, Елена Сергеевна делает копии со своих записей и передаёт их в Спецотдел? Возможно и такое. Однако, в связи с секретностью проводимой операции, личные контакты Елены Сергеевны со Спецотделом должны быть сведены к минимуму. И текст романа подсказывает, что содержание дневника передавали в ОГПУ домработницы Елены Сергеевны (в романе домработница Маргариты Николаевны носит имя Наташа).

То, что домработницы следят за теми, у кого они работают, и всё о них знают, писатель разъясняет своим читателям словами Наташи, обращёнными к Маргарите. И справедливость этих слов подтверждает кот:

«Тут в открытую дверь вбежала Наташа, как была нагая, всплеснула руками и закричала Маргарите:

– Будьте счастливы, Маргарита Николаевна! – Она закивала головой мастеру и опять обратилась к Маргарите: – Я ведь знала, куда вы ходите.

– Домработницы всё знают, – заметил кот, многозначительно поднимая лапу, – это ошибка думать, что они слепые.

– Что ты хочешь, Наташа? – спросила Маргарита. – Возвращайся в особняк.

– Душенька, Маргарита Николаевна, – умоляюще заговорила Наташа и стала на колени, – упросите их, – она покосилась на Воланда, – чтоб меня ведьмой оставили».

Раскрытие американских дипломатических шифров – это чисто разведывательная операция, которая, как и всё в разведке, требовала строжайшей конспирации и внимания к мелочам. Уровень этой конспирации не зависит от того, проводится ли эта операция в своей или в чужой стране. Но ведь Елену Сергеевну никто не собирался обучать методам конспиративной работы. Практика тренировать спецагентов, когда стажёру даётся какое-то задание внутри своей же страны, широко используется всеми спецслужбами мира. Поэтому нет ничего удивительного, что женщины, которых предполагалось внедрить в какое-нибудь посольство, а может быть, даже отправить в спецкомандировку за границу, предварительно получали задание устроиться, например, домработницей в семью известного писателя, после чего регулярно сообщать содержание записей дневника его жены.

Потренировать женщин, которых намечалось использовать в качестве спецагента, – это дополнительная польза ОГПУ от ведения Еленой Сергеевной дневника. Ведь если домработница увольнялась из-за того, что хозяйка обоснованно считала, что та рылась в её тумбочках и шкафах и что-то там искала, то это означало, что женщина-спецагент проверку на профпригодность для работы в ОГПУ не прошла. То есть многое в карьере женщин-агентов зависело и от наблюдательности тех, к кому они устраивались домработницами. Возможно, именно поэтому Наташа с таким жаром просит Маргариту замолвить за неё словечко перед Воландом, чтобы он оставил её ведьмой. Ведь Наташа из романа ничем ранее не вызывала подозрения у Маргариты Николаевны. Маргарита Николаевна даже не догадывалась, что домработнице известны все её тайны.

Кстати, Елене Сергеевне не раз приходилось менять домработниц. Интересна дневниковая запись от 30 сентября 1934 года, где Елена Сергеевна мимоходом раскрывается причину, почему она уволела некую домработницу Фросю:

«30 сентября

Несколько дней пропустила – суматошная у нас жизнь: новая домработница (Фросино прощальное воровство), ремонт, обойщики и так далее».

Обратите внимание, ещё в январе 1934 года, во время пожара на Большой Пироговской, у Булгаковых была домработница по имени Маша, которая спасала от огня свою подушку с зашитыми деньгами. Но не такие уж большие деньги платили домработницам, чтобы прятать их в подушку. Возможно, в подушке были спрятаны отчёты, которые эта домработница подготовила для передачи в Спецотдел. С этого момента Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна должны были внимательно присматривать за своими домработницами. Машу после пожара, видимо, уволили, потому что в сентябре того же года Елена Сергеевна уволила уже пойманную «на воровстве» Фросю.

Одних этих примеров достаточно, чтобы иметь представление об обстановке сумасшедшего дома, в которой Михаил Булгаков писал свой роман.

Исследователи творчества Михаила Булгакова обратили внимание, что после регистрации брака в октябре 1932 года Елена Сергеевна с Михаилом Афанасьевичем больше не расставалась. Взаимоотношения Мастера с Маргаритой писатель просто срисовал со своих отношений с Еленой Сергеевной. Но как у любого правила есть исключения, так и здесь исключение составляет лето 1938 года, когда Елена Сергеевна уехала в Лебедянь, взяв с собой младшего сына Серёжу, а Михаил Афанасьевич остался в своей московской квартире почти на месяц один. Вот о том, с чем была связана их единственная столь долгая разлука, мы сейчас и поговорим.

Доказательством, что ОГПУ через домработниц следило за семьёй Булгаковых, можно считать историю появления окончательной, то есть отпечатанной на машинке редакции романа.

Глеб Бокий был арестован в мае 1937 года, а в ноябре того же года его расстреляли. Но и Михаилу Афанасьевичу, и Елене Сергеевне сразу стало ясно, чем закончится для начальника Спецотдела этот арест. А это значит, что с момента ареста Глеба Ивановича Бокия для Михаила Булгакова закрылась возможность передать подготовленный к печати роман лично Сталину. Поэтому 3 сентября 1937 года в дневнике Елены Сергеевны появляется запись, которая свидетельствует, сколь нелёгкую задачу предстоит решить ей и её мужу.

«3 сентября

Мучительные поиски выхода: письмо ли наверх? Бросить ли театр? Откорректировать роман и представить?

Ничего нельзя сделать. Безвыходное положение».

Обратите внимание, в дневниковой записи предложение о корректировке и представлении романа это не утверждение, а вопрос. Но на этот вопрос сразу следует ответ: «Ничего нельзя сделать. Безвыходное положение». Без Глеба Бокия положение с «Мастером и Маргаритой» действительно кажется безвыходным. Ведь Ежов, Молотов, Ворошилов, Каганович были далеки от тех проблем, которые Булгаков поднимал в своём романе. Они не то что палец о палец не ударят, чтобы передать роман Сталину, они такой шум поднимут, что просто закопают автора вместе с его главным произведением.

После ареста Бокия бóльшая часть сотрудников Спецотдела последовала вслед за своим начальником. Но к тому времени основной этап операции по овладению шифрами американского посольства, в котором участвовала Елена Сергеевна, видимо, уже закончился. Да и Уильям Буллит уже уехал из России – он был послом с 21 ноября 1933 по 16 мая 1936 года, поэтому Елена Сергеевна, а с ней и Михаил Афанасьевич, остались в этом плане не у дел. Это как раз тот период в ненаписанной пьесе Булгакова про всесильного человека, когда после ареста всесильного человека писатель вновь попадает в ту самую мансарду, в которой должно было начинаться первое действие пьесы о всесильном человеке.

Но и Елена Сергеевна, и Михаил Афанасьевич, конечно, понимали, что раз они были задействованы в столь серьёзной операции, то ОГПУ сохранит наблюдение за теми, кто и дальше будет Булгаковыми интересоваться, а значит, в ОГПУ захотят и дальше читать дневниковые записи Елены Сергеевны.

Поэтому Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна принимают решение тайно – то есть без записей об этом в дневнике – подготовить к публикации роман и отложить законченное произведение в ящик письменного стола до лучших времён.

Но как это сделать, если Елена Сергеевна обязана записывать в свой дневник не только всё, что происходит в её доме, но она даже записывает, куда пошёл и с кем встречался вне дома Михаил Афанасьевич! Ведь именно по записям в её дневнике мы теперь узнаём, когда и к кому ходил играть в шахматы или в карты Михаил Булгаков, не говоря уже про другие его встречи вне дома.

Елена Сергеевна ранее печатала на машинке под диктовку письмо Михаила Булгакова в правительство. Но диктовать окончательный вариант романа своей жене писатель не может. Ведь диктовка романа займёт много дней, и это должно быть отражено в дневнике Елены Сергеевны. Диктовать роман вне дома какой-нибудь машинистке тоже нельзя, так как Елена Сергеевна должна отразить в дневнике, к кому и с какой целью ходил её муж.

Однако сам Михаил Афанасьевич имел перед Спецотделом только обязательство никому не рассказывать, что ему станет известно о проводимой Спецотделом операции среди американских дипломатов. Поэтому выход был один: текст окончательной редакции романа писатель должен диктовать машинистке у себя в квартире, но Елена Сергеевна должна на это время куда-то уехать, делая вид, что ей неизвестно, что в её отсутствие роман приобретёт окончательную редакцию. Диктовать в своей квартире необходимо было, потому что длительное отсутствие писателя в дневные часы в то время, когда и жена писателя уехала из Москвы, могло вызвать подозрение Спецотдела, что писатель с кем-то встречается и о чём-то разговаривает, а с кем, и о чём разговор – неизвестно. Наиболее логичным отсутствие Елены Сергеевны выглядело бы в летние школьные каникулы, если она уедет с сыном Серёжей куда-то отдыхать.

Решение тайно на машинке отпечатать несколько окончательных экземпляров романа, в котором могут быть какие-то намёки на проводимую Спецотделом НКВД операцию в американском посольстве, является рискованным для любого времени, и уж тем более – для времени репрессий второй половины тридцатых годов.

Когда в газетах публикуют сообщение, что 2 марта 1938 года в Военной коллегии Верховного суда будет слушаться дело таких видных деятелей партии и государства, как Бухарин, Рыков и Ягода, Михаил Булгаков не только не откладывает в сторону роман «Мастер и Маргарита», а, наоборот, увеличивает темп работы над ним. Ведь к началу летних школьных каникул необходимо подготовить полную рукописную редакцию, по тексту которой он будет диктовать машинистке текст окончательной редакции.

Читаем записи в дневнике Елены Сергеевны:

«1 марта (1938 года. – А.Р. ).

М.А. днём у Ангарского. Сговорились, что М.А. почитает роман.

У М.А. установилось название для романа – «Мастер и Маргарита». Надежды на напечатание его нет. И всё же М.А. правит его, гонит вперёд, в марте хочет закончить. Работает по ночам.

4 марта

Сегодня должны были прийти Вересаев и Ангарский – слушать роман. Но Ангарский заболел, чтение отложено».

Михаилу Афанасьевичу было важно услышать мнение издателя Ангарского – возможно ли опубликовать роман? Но мнение опытного издателя писатель узнает только в первых числах мая, когда прочитает ему три первых главы «Мастера и Маргариты».

Лето приближается, и в дневниковых записях Елены Сергеевны за март–апрель 1938 года многие дни отмечены только одним словом – «Роман».

Но вот в самом начале записи от 29 апреля 1938 года появляется информация из Лебедяни:

«29 апреля

Из Лебедяни ответ – квартира есть. Вечером пришли Оленька с Калужским. Ужинали…»

Лебедянь – это городок в Липецкой области, расположенный на берегу Дона, куда Елена Сергеевна собралась летом уехать с младшим сыном Серёжей, чтобы поправить своё здоровье. А Оленька – это Ольга Бокшанская, которая со своим мужем Калужским пришла вечером к сестре. Неспроста Ольга Бокшанская появилась у сестры в тот день, когда пришло сообщение из Лебедяни, что квартира есть. Ведь Ольга Бокшанская хорошо владела пишущей машинкой и обладала высокой скоростью машинописного письма. Именно ей Булгаков в течение почти месяца будет диктовать текст окончательной редакции «Мастера и Маргариты».

После приведённой выше записи от 29 апреля следуют чисто бытовые записи от 30 апреля и от 1 и 2 мая. А вот запись от 3 мая уже интересная. По-видимому, получив 29 апреля сообщение из Лебедяни, Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна в тот же день вновь пригласили Ангарского. Обратимся к дневнику Елены Сергеевны.

«3 мая

Ангарский пришёл вчера и с места заявил:

– Не согласитесь ли написать авантюрный советский роман? Массовый тираж. Переведу на все языки. Денег – тьма, валюта. Хотите, сейчас чек дам – аванс? – М.А. отказался, сказал: это не могу.

После уговоров Ангарский попросил М.А. читать роман («Мастер и Маргарита»).

М.А. прочитал три первых главы. Ангарский сразу:

– А это печатать нельзя.

– Почему?

– Нельзя».

Дневниковая запись о том, что роман печатать нельзя, особой угрозы Михаилу Афанасьевичу не представляет. С того момента, как Булгаков согласился на предложение Глеба Бокия, он был вправе писать что угодно. Он даже мог подготовить отпечатанный на машинке экземпляр романа. Правда, этот факт Елена Сергеевна должна была отразить в дневнике, после чего роман могут и изъять. Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна до последнего надеялись, что роман можно будет опубликовать, и тогда им не придётся разыгрывать сложную и рискованную комбинацию с печатанием окончательной редакции романа под носом у НКВД.

Оставшись в Москве, Михаил Булгаков с конца мая по 24 июня диктует Ольге Бокшанской текст окончательной редакции романа «Мастер и Маргарита» и, закончив диктовку, на следующий же день уезжает в Лебедянь к жене. Вот что записала 15 августа в свой дневник вернувшаяся в Москву Елена Сергеевна:

«15 августа

Вот сколько времени я не записывала. Сейчас трудно всё восстановить. Что помню? Бешеную усталость весной. Отъезд мой с Сергеем, Лоли и Санькой (сыном Калужского) в Лебедянь. Приезд туда М.А. (и Женечки – тоже) – когда всё было подготовлено – комната, без мух, свечи, старые журналы, лодка… Изумительная жизнь в тишине. На третий день М.А. стал при свечах писать «Дон-Кихота» и вчерне – за месяц – закончил пьесу. Потом – вместе с Женечкой – уехал в Москву. 7 августа известие о смерти в Москве Станиславского. Срочный отъезд Калужских. Через несколько дней выехали и мы. И вот сегодня около шести утра М.А. встретил нас на вокзале…»

Как видно из этой дневниковой записи, Елена Сергеевна так давно не вела свой дневник, что ей даже трудно вспомнить, что за это время произошло. Елена Сергеевна, вспоминая о значимых событиях, которые произошли, пока она не вела свой дневник, почему-то вспомнила и о комнате без мух, и о том, что писатель при свечах работал над «Дон-Кихотом», и о том, что Калужскому срочно пришлось уехать в Москву в связи со смертью Станиславского. Но она так и не вспомнила, что Булгаковым, за время её отсутствия, была подготовлена окончательная редакция романа «Мастер и Маргарита» и что приехал он в Лебедянь не тогда, когда была подготовлена комната без мух и расставлены свечи, а сразу после того как кончил диктовать её сестре Ольге Большанской окончательный текст «Мастера и Маргариты». И это при том, что Михаил Булгаков чуть ли не каждый день писал Елене Сергеевне из Москвы, какие главы романа уже продиктованы, какие будут отпечатаны завтра и когда, по его расчётам, он завершит работу над окончательной редакцией.

Письма Михаила Афанасьевича к Елене Сергеевне свидетельствуют, насколько важно было и для Булгакова, и для его жены, которую он ежедневно информирует о ходе работ над романом, подготовить окончательную редакцию «Мастера и Маргариты». Елена Сергеевна, так же как и Михаил Булгаков, прекрасно представляла, какое значение имеет этот окончательный вариант романа, над которым писатель в сложнейших условиях работал несколько лет и который теперь завершён. Но об этом в её дневниковых записях ни слова ни полслова. Только 19 сентября 1938 года в дневнике появляется упоминание о каком-то июньском экземпляре романа, в который Михаил Афанасьевич вносил в этот день правки.

«19 сентября
…Сегодня вечером М.А. сел за правку июньского экземпляра «Мастера и Маргариты».

Следующая запись о том, что Михаил Булгаков что-то изменяет в тексте романа, появится только 1 марта 1939 года, а затем – 2 марта. Но в этих записях нет разъяснения, которое было сделано 19 сентября, что автор работает с июньским экземпляром «Мастера и Маргариты». Сказано просто: «роман», то есть точно так же, как и весной 1938 года, когда шла работа над полной рукописной редакцией.

«1 марта
…Вечером Миша – над романом…»

«2 марта

Вечером – Миша – роман».

Если сторонний человек заглянет в эти дневниковые записи, то у него останется мнение, что роман всё ещё не завершён.

Елена Сергеевна долго хранила в тайне, что уже существует окончательная редакция романа. Даже письма Михаила Афанасьевича, которые он писал ей в Лебедянь и в которых писатель сообщал жене, сколько уже глав романа отпечатано, были уложены Еленой Сергеевной в отдельный конверт, который надлежало вскрыть только после её смерти. Письма эти сейчас опубликованы, и в них нет ничего личного, что необходимо было скрывать до её смерти. Письма Булгакова свидетельствуют: Елена Сергеевна знала, что окончательная редакция романа уже существует, однако не отразила это важное не только для Михаила Афанасьевича, но и для неё самой событие в своём дневнике. Это было нарушением полученной ею инструкции о ведении дневника, поэтому она и разрешила вскрыть конверт с письмами от Булгакова только после своей смерти.

В начале 60-х годов прошлого века после многих лет молчания, о Михаиле Булгакове вновь вспомнили, и обозначился интерес к его творчеству. Понимая, что приближается то время, когда можно будет опубликовать главный роман писателя, Елена Сергеевна в феврале 1961 года пишет своему старшему брату Александру в Германию:

«Я сейчас привожу в порядок свои дневники…»

Что же делала Елена Сергеевна со своими дневниками? Как она их правила? Лидия Яновская в 1990 году подготовила к печати дневники Елены Сергеевны и в предисловии к их изданию пишет:

«Правя свои собственные дневники, делая на них лёгкие пометы карандашом – перечёркивания, проекты поправок или вставок, и затем неспешно и заново переписывала тетрадь за тетрадью. В переписанные тетради иногда вносила новые исправления, теперь уже пером или шариковой ручкой.

Заметно правила дневники стилистически. Иногда уточняла, даже изменяла оценки, вглядываясь в прошлое из опыта прожитой жизни. И особо тщательно опускала то, что считала сугубо личным.

…Первая редакция дневников составляла семь общих тетрадей, как об этом свидетельствует авторская нумерация на них. Шесть тетрадей, собственноручно пронумерованных Е.С. Булгаковой со второй по седьмую («Елена Булгакова. Дневник. Тетрадь вторая; Елена Булгакова. Дневник. Тетрадь третья), сохранились. Судьба первой тетради – с записями за 1933–1934 годы – неизвестна.

Более того, вскоре после смерти Елены Сергеевны её сын Сергей Шиловский передал в Библиотеку имени Ленина оставшуюся часть её архива и дневники. (Часть архива она ещё в 50-е годы сдала в Рукописный отдел Пушкинского Дома, основной массив – в 60-е годы – в Отдел рукописей Библиотеки имени Ленина.) В кратком перечне вновь поступивших документов (в «деле» такой перечень именуется «Заключением», в данном случае имеет ряд авторитетных подписей, номер и дату – 3.XI.1970) значится: «Дневники Е.С. Булгаковой с 1 сентября 1933 г. по 19 февраля 1940 г. – восемь толстых тетрадей». И если это не описка, то к размышлениям о загадочной судьбе первой тетради дневников прибавляется вопрос о том, что же могла представлять собой «восьмая толстая тетрадь», находившаяся в одной стопке с дневниками и имеющая какое-то отношение к ним…

Вторая редакция сохранилась полностью. Елена Сергеевна заполнила одну за другой четыре тетради, вобравшие в себя ровно пять тетрадей первой редакции, и на этом переписывание прекратила. Две тетради, оставшиеся непереписанными (1938–1940), решительно выправила, на этот раз не только карандашом, но и чернилами, и включила их во вторую редакцию. Они так и принадлежат к двум редакциям одновременно: 6-я и 7-я тетради первой редакции, ставшие 5-й и 6-й тетрадями второй. При этом оба текста – первоначальный и окончательный – прекрасно читаются.

Возникшие таким образом шесть тетрадей второй редакции переплетены в одинаковый холст и заново пронумерованы на переплётах.

Впервые готовя к изданию «Дневники» Е.С. Булгаковой, составители остановились на их второй редакции – выражающей последнюю волю автора и вместе с тем – единственной полной».

Лидия Яновская была права, когда, подготавливая к публикации дневники Елены Сергеевны, остановила свой выбор на второй редакции дневников, так как именно вторая редакция выражает последнюю волю автора. Но дневник – это всё-таки не повесть и не рассказ, в сюжет которого автор вправе вносить изменения и что-то из сюжета вычёркивать.

Текст первой редакции тех дневников так и не был опубликован. Теперь он и может быть в полном объёме опубликован, раз где-то затерялась «Тетрадь 1» той редакции. Кроме того, остаётся неясной судьба восьмой тетради, которая вместе с семью другими тетрадями была передана в Библиотеку имени Ленина Сергеем Шиловским. Содержание этой восьмой тетради совершенно неизвестно. Поэтому сейчас, когда мы говорим о дневниках Елены Сергеевны, то не должны забывать, что это не первая редакция её дневников, а то, что прошло через авторскую правку спустя четверть века с момента описанных в дневнике событий. Из того, что Лидия Яновская сказала в предисловии к дневникам, можно сделать два вывода.

Во-первых, по мере того как Елена Сергеевна всё дальше и дальше уходила от начальных дат своего дневника, она всё меньше и меньше придавала значения внесению каких-либо изменений. Дневниковые записи за 1938–1940 годы она вообще не стала переписывать в новые тетради, а просто, внеся чернилами или шариковой ручкой какие-то исправления, перенесла две последние тетради первой редакции – 6-ю и 7-ю – во вторую редакцию дневника.

Но в конце 1937 года был расстрелян Глеб Бокий, а с его смертью перетряхнули и весь Спецотдел. Участие семьи Булгаковых в спецоперации к тому моменту, видимо, полностью прекратилось, и именно это могло быть причиной, что Елене Сергеевне надо было всё меньше и меньше что-то исправлять. То есть самое для нас интересное надо искать в начале дневниковых записей, когда Глеб Бокий был ещё в силе, а американцы только что появились в Москве. И вот тут мы переходим к выводу, который можно сделать, основываясь на пояснениях Лидии Яновской: отсутствие тетради под номером 1 из первой редакции дневников, которая должна была охватывать период 1933–1934 годов, является, по-видимому, далеко не случайным.

Известно, что 11 декабря 1933 года в Москву приехал назначенный на должность посла Уильям Буллит, и уже 19 декабря он посмотрел спектакль «Дни Турбиных», после чего сделал запись в книге театра, что пьеса прекрасная и прекрасно её исполнение. Не ясно только, когда произошло знакомство Михаила Булгакова и Уильяма Буллита. Из дневника Елены Сергеевны мы узнаём, что 6 сентября 1934 года американский посол в пятый раз смотрел «Дни Турбиных». В тот вечер режиссёр американского спектакля «Дни Турбиных» Вельс подвёл Буллита к Михаилу Булгакову в первом антракте, после чего все, под предводительством администратора МХАТа Фёдора Михайльского, пошли за кулисы. А во втором антракте Буллит уже сам подошёл к Михаилу Афанасьевичу и Елене Сергеевне. Но Елена Сергеевна в дневнике не пишет, что Вельс представил Михаила Булгакова американскому послу, поэтому мы не знаем, когда произошло знакомство Уильяма Буллита с Михаилом Афанасьевичем. Первая утерянная тетрадь дневников могла бы на этот вопрос ответить.

Тот показ «Дней Турбиных», когда Вельс в антракте подвёл Буллита к Булгакову и они пошли за кулисы, проходил в рамках театрального фестиваля, поэтому в зале, помимо американских исполнителей этой пьесы, сидели «турбинцы» из Праги, которые оказались на этом спектакле, можно сказать, случайно. Как пишет в своём дневнике Елена Сергеевна, «по плану фестиваля они должны были пойти на «Интервенцию», но, узнав о «Турбиных», пришли во МХАТ». С ними Михаил Афанасьевич тоже познакомился, но этим и ограничилось его общение с «турбинцами» из Праги. Но в дни фестиваля Михаил Булгаков и Елена Сергеевна трижды оказывались за одним столом с американскими «Турбиными», и дважды при этом присутствовали американские дипломаты. Поэтому Пилат и читает запись Левия о сладких весенних буккуротах.

Вскоре после того как через молодых американских артистов Булгаковы завязали дружбу с американскими дипломатами, их стали часто приглашать в посольство США. Вслед за американцами Михаилу Афанасьевичу и Елене Сергеевне стали поступать приглашения и от других дипломатических представительств. Одновременно с этим в квартиру Булгакова зачастили всякие мутные личности вроде некоего Жуховицкого, который надолго стал частым гостем у Михаила Афанасьевича.

Но для нас утерянная первая тетрадь дневников интересна тем, что страх, который долгое время не покидал Булгакова и который писатель на страницах романа отобразил через поведение финдиректора Римского, возник у Михаила Афанасьевича как раз в тот период, когда Елена Сергеевна вела записи в первой пропавшей тетради. Возможно, в этой тетради было что-то важное, что Елена Сергеевна не сочла нужным по каким-то причинам включать во вторую, более позднюю редакцию своих дневников. Это затруднит поиск ответа на вопрос: чего же так испугался Михаил Афанасьевич Булгаков, что он, бросив всё, курьерским поездом уехал в Ленинград точно так же, как его литературный двойник Римский. Но об этом речь пойдёт в следующей части этих исследований.

А нам надо разобраться с теми, кто сообщал в ОГПУ – НКВД, чем в данный момент занят Михаил Булгаков, над какими произведениями он работает; что говорит о текущих событиях; каких взглядов придерживается. То есть по тексту романа, по дневниковым записям Елены Сергеевны и по материалам, которые были собраны другими исследователями, мы будем искать реального человека, ставшего прообразом такого героя «Мастера и Маргариты», как Алоизий Могарыч.

Эта глава обещает быть самой большой в моём рассказе о прототипах персонажей и расшифровке событий романа «Мастер и Маргарита». Но тут уж ничего не поделаешь, Михаил Афанасьевич не скрывал, что после революции он был на стороне Белого движения, поэтому ОГПУ – НКВД постоянно направляло к нему осведомителей. А если учесть, что писатель находился под негласной опекой Спецотдела, то работать над своим главным романом Булгакову приходилось в атмосфере какого-то сумасшедшего дома, когда писатель уже не может понять, кто враг, а кто друг, да и есть ли вообще у него друзья. Но на такую жизнь он согласился сам, дав согласие связать свою судьбу с Еленой Сергеевной, после чего оказался вовлечённым в секретную операцию ОГПУ.

О персонаже автобиографического романа Михаила Булгакова, который носит странное имя Алоизий Могарыч, читатели могут судить по характеристике, которую ему даёт Мастер в разговоре с Иваном Бездомным в больничной палате. Вот что рассказал Мастер о том, как в его жизни появился этот человек:

«Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан, больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на коврике на полу у печки и смотрели в огонь. Впрочем, теперь мы больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять. А со мной случилась оригинальность, как нередко бывает в моей жизни… У меня неожиданно завёлся друг. Да, да, представьте себе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чёртовой странностью: схожусь с людьми туго, недоверчив, подозрителен. И – представьте себе, при этом обязательно ко мне проникает в душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и внешне-то чёрт его знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.

Так вот, в то проклятое время открылась калиточка нашего сада, денёк ещё, помню, был такой приятный, осенний. Её не было дома. И в калиточку зашёл человек, он прошёл в дом по какому-то делу к моему застройщику, потом сошёл в садик и как-то очень быстро свёл со мной знакомство. Отрекомендовался он мне журналистом. Понравился он мне до того, вообразите, что я его до сих пор иногда вспоминаю и скучаю о нём. Дальше – больше, он стал заходить ко мне. Я узнал, что он холост, что живёт рядом со мной примерно в такой же квартире, что ему тесно там, и прочее. К себе как-то не звал. Жене моей он не понравился до чрезвычайности. Но я заступился за него. Она сказала: «Делай как хочешь, но говорю тебе, что этот человек производит на меня впечатление отталкивающее».

Я рассмеялся. Да, но чем, собственно говоря, он меня привлёк? Дело в том, что вообще человек без сюрприза внутри, в своём ящике, неинтересен. Такой сюрприз в своём ящике Алоизий (да, я забыл сказать, что моего нового знакомого звали Алоизий Могарыч) имел. Именно, нигде до того я не встречал, и уверен, что нигде не встречу, человека такого ума, каким обладал Алоизий. Если я не понимал смысл какой-нибудь заметки в газете, Алоизий объяснял мне её буквально в одну минуту, причём видно было, что объяснение это ему не стоило ровно ничего. То же самое с жизненными явлениями и вопросами. Но этого было мало. Покорил меня Алоизий своею страстью к литературе. Он не успокоился, до тех пор пока не упросил меня прочитать ему мой роман весь, от корки до корки, причём о романе он отозвался очень лестно, но с потрясающей точностью, как бы присутствуя при этом, рассказал все замечания редактора, касающиеся этого романа. Он попал из ста раз сто раз. Кроме того, он совершенно точно объяснил мне, и я догадывался, что это безошибочно, почему что мой роман не мог быть напечатан. Он прямо говорил: глава такая-то идти не может…»

Как свидетельствуют знакомые Булгакова, писатель действительно был крайне недоверчив и подозрителен и, несмотря на внешнюю весёлость, с людьми сходился плохо. Но, по словам Мастера, Алоизий настолько ему понравился, что новый знакомый смог проникнуть к нему в душу. Из рассказа Мастера Ивану Бездомному становится ясно, что Алоизий, мало того что был большим любителем литературы, так он ещё без труда разгадывал идеи, которые Мастер вложил в свой роман. Для разгадки имени человека, скрывающегося за образом Алоизия, важно, что знакомство это состоялось в наиболее трудный жизненный период Мастера и что женщине, которую Мастер называет своей женой, то есть Маргарите, Алоизий Могарыч не понравился до чрезвычайности. Маргарита хоть и разрешила Мастеру выстраивать отношения с новым знакомым так, как он сочтёт нужным, но не скрывала, что ей это знакомство не нравится. Закончилось всё тем, что Маргарита набросилась на Алоизия, когда тот предстал перед Воландом. Напомню, что произошло после бала у сатаны, когда в компании Воланда появился извлечённый из клиники профессора Стравинского Мастер, которому, как оказалось, негде жить.

«…Маргарита обратилась к Воланду:

– Прошу опять вернуть нас в подвал в переулок на Арбате, и чтобы лампа загорелась, и чтобы всё было, как было.

Тут мастер засмеялся и, обхватив давно развившуюся кудрявую голову Маргариты, сказал:

– Ах, не слушайте бедную женщину, мессир. В этом подвале уже давно живёт другой человек, и вообще не бывает так, чтобы всё было, как было. – Он приложил щёку к голове своей подруги, обнял Маргариту, и стал бормотать:

– Бедная, бедная…

– Не бывает, вы говорите? – сказал Воланд. – Это верно. Но мы попробуем. – И он сказал: – Азазелло!

Тотчас с потолка обрушился на пол растерянный и близкий к умоисступлению гражданин в одном белье, но почему-то с чемоданом в руках и в кепке. От страху этот человек трясся и приседал.

– Могарыч? – спросил Азазелло у свалившегося с неба.

– Алоизий Могарыч, – ответил тот, дрожа.

– Это вы, прочитав статью Латунского о романе этого человека, написали на него жалобу с сообщением о том, что он хранит у себя нелегальную литературу? – спросил Азазелло.

Новоявленный гражданин посинел и залился слезами раскаяния.

– Вы хотели переехать в его комнаты? – как можно задушевнее прогнусил Азазелло.

Шипение разъярённой кошки послышалось в комнате, и Маргарита, завывая:

– Знай ведьму, знай! – вцепилась в лицо Алоизия Могарыча ногтями.

Произошло смятение.

– Что ты делаешь? – страдальчески прокричал мастер. – Марго, не позорь себя!

– Протестую, это не позор! – орал кот.

Маргариту оттащил Коровьев.

– Я ванну пристроил… – стуча зубами, кричал окровавленный Могарыч и в ужасе понёс какую-то околесину: – Одна побелка… купорос…

– Ну вот и хорошо, что ванну пристроил, – одобрительно сказал Азазелло, – ему надо брать ванны. – И крикнул:

– Вон!

Тогда Могарыча перевернуло кверху ногами и вынесло из спальни Воланда через открытое окно.

Мастер вытаращил глаза, шепча:

– Однако это будет, пожалуй, почище того, что рассказывал Иван! – Совершенно потрясённый, он оглядывался…»

То, что Маргарита набросилась на Алоизия Могарыча, мы должны обязательно учесть, когда будем выяснять, кто скрывается в образе этого персонажа.

О третьей важной особенности в судьбе Алоизия, которая поможет нам разгадать подлинное имя прототипа Алоизия Могарыча, мы узнаём в эпилоге романа. Алоизий, который по воле Воланда хоть и вылетел вон из Москвы, очень скоро вернулся и стал жить прежней жизнью. Причём сам Алоизий так и не понял, что с ним произошло.

«Опомнившись, примерно через сутки после визита к Воланду в поезде, где-то под Вяткой, Алоизий убедился в том, что, уехав в помрачении ума зачем-то из Москвы, он забыл надеть брюки, но зато непонятно для чего украл совсем ненужную ему домовую книгу застройщика. Уплатив колоссальные деньги проводнику, Алоизий приобрёл у него старую и засаленную пару штанов и из Вятки вернулся обратно. Но домика застройщика он, увы, уже не нашёл. Ветхое барахло начисто слизнуло огнём. Но Алоизий был человеком чрезвычайно предприимчивым. Через две недели он уже жил в прекрасной комнате в Брюсовом переулке, а через несколько месяцев уже сидел в кабинете Римского. И как раньше Римский страдал из-за Стёпы, так теперь Варенуха мучился из-за Алоизия. Мечтает Иван Савельевич только об одном: чтобы этого Алоизия убрали из Варьете куда-нибудь с глаз долой, потому что, как шепчет иногда Варенуха в интимной компании, «такой сволочи, как этот Алоизий, он будто бы никогда не встречал в жизни и что будто бы от этого Алоизия он ждёт всего, чего угодно».

Подводим итог, что нам известно из текста романа об Алоизии Могарыче:

– во-первых, Алоизий, появившийся в наиболее трудный период жизни Мастера, был умным, образованным и политически грамотным человеком, которому не составляло труда объяснить смысл любой газетной статьи. Алоизий прекрасно понял идею, которую Мастер вложил в свой роман, но покорил он Мастера своею страстью к литературе;

– во-вторых, Маргарита, с момента появления рядом с Мастером Алоизия, не испытывала к новому знакомому добрых чувств. Позже, когда она узнала, что именно Алоизий погубил Мастера, то на глазах Мастера готова была этого «друга» растерзать;

– и третье. После того как Азазелло своим мощным криком вышвырнул Алоизия из Москвы, тот вскоре вернулся и попал на тёпленькое местечко, так и не поняв, что с ним произошло.

По этим трём признакам, оставленным Михаилом Булгаковым в тексте автобиографического романа, мы и будем искать сексота, который своими доносами портил жизнь писателю.

Прежде напомню, что мы строго придерживаемся линии, что в сюжете романа «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков зашифровал своё участие и участие Елены Сергеевны в операции Спецотдела ОГПУ по завладению американскими дипломатическими шифрами. Поэтому тот факт, что допрос Алоизия Могарыча ведёт Азазелло (за образом которого скрывается некий гэпэушник), подсказывает, что тот стукач, который скрывается за образом Алоизия Могарыча, стал помехой в осуществлении планов Спецотдела. Он, видимо, слишком настойчиво интересоваться связями Михаила Булгакова и Елены Сергеевны с сотрудниками американского посольства, а это, в свою очередь, могло привести к срыву всей операции. Кроме этого, его доносы в той или иной степени отражались на жизни семьи Булгаковых, так как после них всё новые и новые сексоты появлялись в окружении писателя. Это не могло не встревожить Спецотдел, поэтому очень умный, а значит и очень ценный секретный агент был арестован по какому-то надуманному обвинению и выслан из Москвы. Ведь не только обычный осведомитель, но и его куратор из числа штатных сотрудников ОГПУ не должен был знать, почему руководство ничего не предпринимает и смотрит сквозь пальцы, как драматург Булгаков вместе с женой водит дружбу с американскими дипломатами.

Но отправить за решётку ценного осведомителя только потому, что он стремится выяснить истинную причину частых встреч семьи Булгаковых с находящимися в Москве иностранцами, это, конечно, крайняя мера. Чтобы её избежать, Спецотдел должен был нарушить существующее правило – никому не раскрывать имена информаторов – и заранее сообщил Елене Сергеевне имя человека, общение с котором следует свести к минимуму. Именно поэтому, как рассказал Мастер Ивану Бездомному, «жене моей он не понравился до чрезвычайности». То есть Елена Сергеевна заранее была предупреждена, кто из друзей и знакомых Михаила Булгакова пишет на писателя доносы.

И вот здесь приходит понимание, почему Спецотделу нужно было, чтобы Елена Сергеевна вела дневник, где бы она записывала, хотя бы кратко, кто был у них в гостях; о чём шёл с ними разговор; а также к кому ходил в гости Михаил Афанасьевич. Ведь в Секретно-политическом отделе, который отслеживает умонастроения в среде творческой интеллигенции, ничего не знают о роли семьи Булгаковых в спецоперации, а значит, рядом с Михаилом Афанасьевичем будут появляться всё новые и новые секретные агенты. Фамилию сексота знает только его куратор, который по полученным из агентурной сети сообщениям подготавливает оперативную сводку. Но фамилия сексота в сводке не разглашается, о нём говорится как об «источнике» или «конфиденциальном источнике».

Из-за высокого уровня секретности проводимой среди американских дипломатов операции руководство ОГПУ не могло своим сотрудникам запретить сбор компромата на Михаила Булгакова. Сотрудники Спецотдела, сравнивая содержание оперативных сводок с дневниковыми записями Елены Сергеевны, должны были самостоятельно выявить новых секретных агентов среди знакомых писателя, чтобы потом внимательно отслеживать, не узнал ли сексот чего лишнего, что может нарушить планы Спецотдела.

Мариэтта Чудакова считала, что прототипом Алоизия Могарыча был Эммануил Жуховицкий. При этом она ссылалась на беседы с Еленой Сергеевной, которая многое о Жуховицком ей рассказала. Не буду приводить все доводы Мариэтты Омаровны, но Жуховицкий действовал настолько «топорно», что ни у Михаила Афанасьевича, ни у Елены Сергеевны не было сомнения, что после каждого визита к ним он спешит кому-то докладывать об увиденном и услышанном.

Запись в дневнике Елены Сергеевны от 25 июня 1936 года:

«25 июня

…Вышли в город и тут же в Гагаринском встретили Эммануила Жуховицкого. Обрадовался, говорил, что обижен очень нами, что мы его изъяли, спрашивал, когда можно опять прийти? Условились на сегодняшний вечер, в десять часов.

…Жуховицкий явился почему-то в одиннадцать часов и почему-то злой и расстроенный (М.А. объяснил потом мне – ну, ясно, потрепали его здорово в учреждении).

Начал он с речей, явно внушённых ему, – с угрозы, что снимут «Турбиных», если М.А. не напишет агитационной пьесы.

М.А.:

– Ну, я люстру продам.

Потом о «Пушкине»: почему, как и кем была снята пьеса?

Сказали, что уже давно не имеем известий.

Словом, полный ассортимент: расспросы, враньё, провокации».

Но для нас главное, что Жуховицкий, который познакомился с писателем только в 1934 году, был Булгаковыми сразу раскрыт, поэтому Михаил Афанасьевич в разговоре с ним был крайне осторожен, да и другом его никогда не считал. Но это значит, что Эммануил Жуховицкий не может быть прототипом Алоизия Могарыча.

В поисках прототипа Алоизия Могарыча нельзя пройти мимо ещё одного человека, которого Елена Сергеевна сама поймала на излишнем интересе к тому, чем в данный момент занимается Михаил Булгаков, о чём ею была сделана соответствующая запись в дневнике.

«15 ноября (1937 года – А.Р. ).

Позвонил Конский – соскучился, – можно прийти?

Пришёл, но вёл себя странно. Когда М.А. пошёл к телефону, Гриша, войдя в кабинет, подошёл к бюро, вынул альбом оттуда, стал рассматривать, подробно осмотрел бюро, даже пытался заглянуть в конверт с карточками, лежащий на бюро. Форменный Битков».

Гриша Конский – это молодой артист МХАТа, который попал в число знакомых Булгакова только потому, что в сезоне 1934–1935 года, когда Михаил Булгаков играл роль председателя суда в пьесе «Записки Пиквикского клуба», они с Михаилом Афанасьевичем занимали одну артистическую уборную. После того как Михаил Булгаков перешёл в Большой театр, Гриша на некоторое время выпал из круга людей, часто бывавших в гостях у писателя, но вскоре вновь начал появляться в доме Булгаковых. Приводимый выше эпизод, зафиксированный в дневнике Елены Сергеевны, приходится как раз на время работы Булгакова в Большом театре.

После этой записи Елена Сергеевна фиксирует в дневнике и другие странности в поведении Григория Конского. Не буду их перечислять, а хочу обратить ваше внимание на две записи из дневника Елены Сергеевны, сделанные тогда, когда Конский только входил в круг знакомых Михаила Булгакова. В записях о событиях 1 декабря 1934 года я процитирую только последние строчки, а запись от 2 декабря приведу полностью.

«1 декабря

Вечером премьера «Пиквика». Я в такси проводила М.А. он остался до конца спектакля. Приехал и сообщил: во время спектакля стало известно, что в Ленинграде убит Киров.

Тут же из театра уехали очень многие, в том числе Рыков».

«2 декабря

Второй спектакль «Пиквика». После спектакля у нас Лямин и Конский, молодой актёр, он гримируется в одной уборной с М.А.».

После убийства Кирова по агентурным сетям должны были сразу распространить распоряжение: выяснить и сообщить, как прореагировали на убийство Кирова те, кто находится под особым наблюдением ОГПУ. Видимо, поэтому на следующий день после убийства второго человека в партии Григорий Конский в первый раз пришёл в дом Булгаковых.

Но так как Конский никогда не был близким другом Михаила Булгакова, то Алоизий Могарыч – это, конечно, не он.

Лидия Яновская подготовила и опубликовала дневник Елены Сергеевны только в 1990 году. Но ещё в 1988 году вышла книга «Воспоминания о Михаиле Булгакове», где люди, знавшие писателя, рассказывают о встречах с ним. Есть в этой книге и воспоминания Григория Конского под названием «Память сердца». Его воспоминания интересны тем, что Конский их записал, не зная о записях в дневнике Елены Сергеевны. Приведу отрывок из его воспоминаний об одной из встреч с Михаилом Булгаковым в зрительном зале Большого театра.

«Зрительный зал Большого театра пуст. Совершенно пуст. И потому особенно величествен. Как грандиозная бриллиантовая брошь в море золота, с красивыми прожилками бархатных барьеров, сверкает и переливается тысячами ярких огней замечательная центральная люстра.

Пусто в зрительном зале. Пусто в оркестре…
… – Красиво? – раздался из ближнего к сцене угла чей-то страшно знакомый голос.

Я обернулся.

В углу, почти скрытый золотой колонной, сидел Михаил Афанасьевич. Я бросился к нему. Мы поздоровались, и наступила пауза, которая часто происходит, когда встречаются два человека, долго не видевшие друг друга и хорошо друг к другу относящиеся. Люди малознакомые обычно при встрече легко начинают болтать всякий вздор.

– Что, хороша люстра? – наконец спросил Михаил Афанасьевич.

– Замечательная, – ответил я, – я никогда не видел её в таком ракурсе.

– Это понятно. Сидите, конечно, всё больше в партере, а голову задрать лень… А здесь она прямо плывёт на вас, как какой-то фантастический корабль. Плывёт, искрится огнями, сверкает, поражает вас своим великолепием, стройностью и сигнализирует вам. СИГ-НА-ЛИ-ЗИ-РУ-ЕТ!! – каким-то значительным шёпотом сказал он. – Вон видите тот огонёк около самого прохода пятого яруса, вон там, у самого барьера!.. Сейчас он синий, сейчас, смотрите, красный, а сейчас опять синий, а сейчас белый!.. потом мигает, видите – мигает часто-часто!.. Раз, два, три, четыре – и опять красный!.. Да и вся люстра, смотрите, смотрите! Она вся мигает, искрится! СИГ-НА-ЛИ-ЗИ-РУ-ЕТ!.. Это чудо! Первое чудо за ваш сегодняшний вечер».

После того, что мы узнали о Грише Конском из дневника Елены Сергеевны, думаю, не стоит объяснять, почему Михаил Булгаков при неожиданной встрече со старым знакомым «каким-то значительным шёпотом» повёл рассказ о сиг-на-ли-зи-ру-ю-щей люстре.

Лидия Яновская в своей книге «Записки о Михаиле Булгакове» анализирует два доноса на писателя, тексты которых Виталий Шенталинский, который имел возможность заглянуть в архив КГБ, опубликовал в 1997 году в журнале «Новый мир». Первый донос, рассмотренный Лидией Яновской, – это донос от 14 марта 1936 года (то есть на пятый день после редакционной статьи в «Правде» «Внешний блеск и фальшивое содержание» по поводу спектакля «Мольер»), и второй – от 7 ноября того же 1936 года.

Сначала Яновская даёт общую оценку этих доносов, считая их, в целом, доброжелательными, потом приводит их текст с небольшими сокращениями и после этого высказывает предположение, кто же тот «конфиденциальный источник», который написал эти доносы. При этом в конце Яновская указывает, что даже доброжелательный донос – это всё равно донос.

«Это не классические доносы. Они написаны точно и литературно, с полным пониманием обстоятельств и темы. Они рисуют Булгакова таким, каким я давно знаю его».

Лидия Яновская знакома с Булгаковым не была, она – как и любой из нас – имеет своё мнение о писателе по его произведениям. Далее в книге Яновской идёт текст первого доноса, датированного, напомню, 14 марта 1936 года.

«Сам Булгаков сейчас находится в очень подавленном состоянии (у него вновь усилилась его боязнь ходить по улице одному, хотя внешне он старается её скрыть). Кроме огорчения от того, что его пьеса, которая репетировалась четыре с половиной года, снята после семи представлений, его пугает его дальнейшая судьба как писателя… Он боится, что театры не будут больше рисковать ставить его пьесы, в частности, уже принятую Театром Вахтангова «Александр Пушкин», и, конечно, не последнее место занимает боязнь потерять своё материальное благополучие.

В разговорах о причине снятия пьесы он всё время спрашивает: «Неужели это действительно плохая пьеса?» и обсуждает отзыв о ней в газетах, совершенно не касаясь той идеи, которая в этой пьесе заключена (подавление поэта властью). Когда моя жена сказала ему, что, на его счастье, рецензенты обходят молчанием политический смысл его пьесы, он с притворной наивностью (намеренно) спросил: «А разве в «Мольере» есть политический смысл?» и дальше этой темы не развивал. Также замалчивает Булгаков мои попытки уговорить его написать пьесу с безоговорочной советской позиции, хотя, по моим наблюдениям, вопрос этот для него самого уже не раз вставал, но ему не хватает какой-то решимости или толчка…»

Второй донос, который рассматривает Лидия Яновская, датирован 7 ноября 1936 года.

«Я, оказывается, – говорил Булгаков дома, – похож на человека, который лезет по намыленному столбу только для того, чтобы его стаскивали за штаны вниз для потехи почтенной публики. Меня травят так, как никого и никогда не травили: и снизу, и сверху, и с боков. Ведь мне официально не запретили ни одной пьесы, а всегда в театре появляется какой-то человек, который вдруг советует пьесу снять, и её сразу снимают. А, для того чтобы придать этому характер объективности, натравливают на меня подставных лиц… Ведь я же не полноправный гражданин… Я поднадзорный, у которого нет только конвойных… Если бы мне кто-нибудь прямо сказал: Булгаков, не пиши больше ничего, а займись чем-нибудь другим, ну, вспомни свою профессию доктора и лечи, и мы тебя оставим в покое, я бы был только благодарен.

– А может быть, – добавил Булгаков, – я дурак, и мне это уже сказали, и я толком не понял».

Далее Яновская задаётся вопросом:

«Кто же приходил в дом Булгакова с «женой»? С женщиной, которая чувствует себя так свободно, что может сказать Булгакову, явно на «ты»: «Твоё счастье, что рецензенты обходят молчанием политический смысл твоей пьесы».

После этого Лидия Яновская приводит ход своих рассуждений:

«Нужно внимательно отвести всех, кто приходил в одиночестве… Потом тех, кто приходил в обществе молчаливых, сдержанных женщин… Исключить Лямина. 7 ноября, когда пишется второй донос, Лямин на каторге, в запредельном Чибью… Исключить Павла Попова. В 1936 году он с женой, Анной Ильиничной Толстой, подолгу живёт в Ясной Поляне, у Булгакова бывает редко, сохранились письма – Попова к Булгакову, Булгакова к Попову…

Кто же?

Евгений Калужский? Артист МХАТа Калужский бывает у Булгаковых часто, он муж Ольги, сестры Елены Сергеевны. Пытаюсь и никак не могу побороть желаемое «нет».

Или наш добрый знакомый Сергей Ермолинский, бывающий здесь с Марикой?

…И я, погружаясь в мир доносов, продолжаю всматриваться в лица булгаковских друзей, оскорбляя подозрением каждого. Хотя соглядатай среди них только один. И может быть, по принуждению…»

В своих рассуждениях Лидия Яновская склоняется к тому, что прообразом Алоизия Могарыча является Сергей Ермолинский. Позднее, в письме другому исследователю жизни и творчества Михаила Булгакова, Юрию Михайловичу Кривоносову, она подтвердила своё мнение, полностью согласившись с выводами Юрия Михайловича, который, как он считает, доказал, что секретным сотрудником, с которого срисован образ Алоизия Могарыча, является Ермолинский.

А вот ещё один булгаковед, Борис Соколов, не сомневается, что Алоизий Могарыч срисован Булгаковым не с Ермолинского, а с актёра МХАТа Калужского. Об этом Соколов пишет в своей книге «Тайны «Мастера и Маргариты». Расшифрованный Булгаков»:

«Опасения Булгакова насчёт Ермолинского были безосновательными. В декабре 1940 года последний был арестован, и в ходе допросов, как свидетельствуют их опубликованные протоколы, связи Сергея Александровича с НКВД никак не проявились… Насчёт Ермолинского Булгаков ошибся. Тот его не продавал. А вот настоящего Иуду в своём окружении так и не выявил… А вот главную змею на своей груди он так и не заметил. Судя по опубликованным донесениям осведомителей НКВД, сексотом, плотно опекавшим Булгакова, скорее всего, был Евгений Васильевич Калужский, актёр МХАТа и свояк Булгакова…»

Юрий Кривоносов с мнением Бориса Соколова не согласен, о чём сказано в его книге «Михаил Булгаков и его время»:

«Что значит «скорее всего»? Что это? То ли он что-то украл, то ли у него что-то украли?!

Непонятно, зачем было бы НКВД выявлять связь Е<рмолинского> с НКВД? Если таковые были, то им они были известны. И в протоколах это отражено быть не могло. Тем более что имена своих осведомителей они хранили (да и сейчас продолжают хранить) за семью замками».

Подозрения у булгаковедов по поводу Ермолинского появились, после того как стало известно, что незадолго до смерти Михаила Булгакова Сергей Ермолинский, который к концу жизни писателя стал одним из наиболее близких ему друзей, расспрашивал уже тяжелобольного Михаила Афанасьевича о его биографии. Павел Попов, которого Николай Лямин познакомил с Булгаковым ещё в декабре 1926 года, взялся быть прижизненным биографом Михаила Афанасьевича, но толком так никаких сведений о нём и не собрал. Но и Ермолинскому не удалось разговорить Булгакова, поэтому он вскоре оставил эту затею. Сергей Ермолинский был рядом с умирающим писателем до последних его дней, до последнего его часа. По решению правления Союза писателей Ермолинского включили в состав комиссии, которая должна была изучать булгаковский архив.

Исследователи жизни и творчества Михаила Булгакова очень нравится мысль, что писатель Булгаков был страшен существующей власти даже мёртвый, и в качестве примера они приводят арест в конце 1940 года Сергея Ермолинского. Описание первого допроса, которое Ермолинский оставил в своих воспоминаниях, вызывают у Юрия Кривоносова крайне резкие суждения, так как, по его мнению, в тех воспоминаниях нет и слова правды. Вот что пишет Юрий Кривоносов в своей книге «Михаил Булгаков и его время»:

«Буквально с первой страницы Е<рмолинский> вводит нас в курс событий, связанных с арестом. Ещё даже не было первого допроса, а перед нами уже разыграли полный спектакль».

Далее, чтобы читатели сами увидели, что за спектакль решил разыграть Сергей Ермолинский, Юрий Кривоносов цитирует воспоминания Сергея Александровича о своём аресте.

«Тут действовали, как я теперь понимаю, по одной и той же нехитрой, но хорошо отработанной системе. Выдержав положенное время, меня сразу провели в чей-то просторный ковровый кабинет. В его режуще-солнечном свете (я стоял против окна) передо мной возникли силуэты военных в энкавэдэшной форме, мне показалось, что их было много, и все они почему-то, едва я вошёл, стали громко кричать на меня. Они кричали негодующе, перебивая друг друга, словно нарочно создавая сутолоку из голосов, но из их крика я всё же понял, что меня обвиняют в наглой пропаганде антисоветского, контрреволюционного, подосланного белоэмигрантской сволочью, так называемого писателя Михаила Булгакова, которого вовремя прибрала смерть. Как я ни был сбит с толку, но всё же пытался объяснить, что ни я, ни Союз писателей не считаем Булгакова контрреволюционером и что, напротив, мне поручили привести в порядок его сочинения, имеется специальное постановление, и что я… Несвязанные обрывки моих объяснений вызывали всеобщий хохот, меня тотчас прерывали и опять, словно состязаясь друг с другом, кричали, пока кто-то коротко не приказал: «Уведите его. Пусть подумает».

Юрий Кривоносов так комментирует эти воспоминания:

«Можете себе представить: перед Е<рмолинским> разыгрывают такой балаган, в то время как других подследственных просто жестоко избивают, доводя до полуживого состояния, как произошло с Всеволодом Мейерхольдом и другими деятелями искусства и литературы… Тут не церемонились ни с маршалами, ни с генералами – уже в приёмной с них срывали ордена и все знаки различия и демонстративно швыряли в мусорную корзину… А вот Е<рмолинского> почему-то за всё время следствия ни разу не били».

То, что для Юрия Кривоносова является чистым вымыслом, для каждого, кому ясно, что Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной неспроста завязали знакомство с американскими дипломатами, всё рассказанное Сергеем Ермолинским является чистой правдой.

Из воспоминаний Сергея Александровича видно, что он сам не понимает, для чего сразу несколько человек наперебой обвиняют его «в наглой пропаганде антисоветского, контрреволюционного, подосланного белоэмигрантской сволочью, так называемого писателя Михаила Булгакова». А ответ-то простой: собравшись изучать биографию Булгакова и его архив, Ермолинский взялся за тему, трогать которую в то время было запрещено, так как американцы в 1940 году ещё не понимали, как их водил за нос Спецотдел, поэтому к творческому наследию писателя ещё рано было обращаться. Да и о написанном романе ещё рано было что-либо заявлять. К этой теме появилась возможность прикоснуться только тогда, когда в высоких кабинетах было дано разрешение на публикацию романа «Мастер и Маргарита». Те же, кто сейчас с трагичными нотками в голосе рассказывает, что и мёртвый Михаил Булгаков был страшен сталинскому режиму, почему-то не принимают в расчёт, что архив писателя никто не изымал, и Елена Сергеевна хранила его у себя многие годы, по своему желанию знакомя с ним некоторых литературоведов, писателей, историков.

Возможно, кто-то из моих читателей всё ещё сомневается, что Елена Сергеевна, а вслед за ней и Михаил Афанасьевич, стали участниками спецоперации ОГПУ. Для них я процитирую и прокомментирую небольшой отрывок из статьи Виталия Шенталинского «Мастер глазами ГПУ. За кулисами жизни Михаила Булгакова», в которой автор опубликовал ряд доносов на писателя, с которыми ему разрешили ознакомиться в архиве КГБ.

«…Между тем неистощимая на выдумки жизнь затевает с ним (Булгаковым. – А.Р. ) ещё один сюжет: посылает навстречу ему нового персонажа, имя которого рифмуется с ОГПУ – Бенабу, господин Сидней Бенабу. Дело пахнет шпионажем…

В Секретно-политический отдел ОГПУ летит служебная записка из Особого отдела:

«Секретно

В Москве проживает прибывший по делам Главконцескома британский подданный Бенабу Сидней, являющийся, по нашим данным, агентом «Интеллидженс сервис».

В последних числах марта с. г. Бенабу устроил у себя вечер в честь приглашённого им драматурга Булгакова. О проведённом в присутствии Булгакова вечере Бенабу старается никому не говорить, предупреждая об этом своих знакомых.

Просьба сообщить, имеются ли у вас какие-либо компрометирующие сведения о Булгакове, его связях и окружении, а также не является ли он вашим секретным сотрудником».

Лихой поворот темы! Как жаль, что сам Булгаков ничего об этом не знает, – должно быть, не упустил бы случая развить сюжет, потешиться. Одни подписи под документом чего стоят – Правдин и Чертов!

Увы, на этом архивный сюжет обрывается, остаётся неясным, что ответствовал в Особый отдел – отдел Секретно-политический».

Неудивительно, что архивный сюжет прерывается. Ведь Особый отдел ОГПУ – это военная контрразведка, а в задачу Секретно-политического отдел входило пресечение враждебной деятельности всякого рода партий и групп, националистов, бывших белогвардейцев и прочих. В Секретно-политическом отделе внимательно следили за такими учреждениями, как киностудии, издательства, театры. Так как Булгаков не являлся секретным сотрудником этого отдела, то военным контрразведчикам предстояло самим разгадывать, что делал Михаил Афанасьевич на приёме, устроенном в его честь английским разведчиком. А задача эта далеко не простая, так как и Михаила Булгакова, и его супругу от повышенного внимания своих коллег оберегал Спецотдел. Вот если бы военные контрразведчики Правдин и Чертов – которые, кстати, профессионально исполняли свои обязанности, и поэтому пренебрежительное высказывание Виталия Шенталинского по поводу их фамилий, на мой взгляд, неуместно – если бы эти двое обратились не в Секретно-политический, а в Специальный отдел, то… им и в Спецотделе вряд ли что-либо стали бы объясннять по поводу Михаила Булгакова. Распоряжение не заниматься этим делом они должны были получить от руководителя Особого отдела, которому, в свою очередь, такое распоряжение дал руководитель ОГПУ.

В истории со служебной запиской, которую Секретно-политический отдел подшил к «делу» Булгакова, странным может показаться то, что для писателя, который в сентябре 1926 года на допросе сам рассказал, что испытывал симпатии к Белому движению и смотрел на победу красных как на катастрофу, приём, организованный в его честь Сиднеем Бенабу, сходит с рук и не вызывает никаких последствий, хотя руководство ОГПУ было информировано об этом приёме! И это на фоне того, что обвинения в сотрудничестве с какой-нибудь иностранной разведкой фигурировало в те годы во многих приговорах. Объяснение может быть только одно: Спецотдел оберегал Михаила Булгакова и Елену Сергеевну от излишнего внимания других отделов ОГПУ, не раскрывая перед коллегами причины столь бережного отношения к этой семейной паре.

То представление, которое для Сергея Ермолинского устроили в одном из ковровых кабинетов на Лубянке люди в гэпэушной форме, как раз и свидетельствует, что Сергея Александровича хотели запугать, отбить у него охоту собирать материалы о жизни Булгакова и изучать его архив. Неизвестно, насколько страстно Сергей Ермолинский любил литературу, но человек он был умный и образованный, окончивший в 1925 году отделение литературы факультета общественных наук МГУ. Поэтому Ермолинский мог бы являться прообразом Алоизия Могарыча, тем более что познакомился он с Булгаковым во второй половине двадцатых годов, то есть в самые тяжёлые для Михаила Афанасьевича время. Но дружбой это ещё нельзя было назвать. Знакомство переросло в дружбу в середине тридцатых годов. Именно в это время Ермолинский стал часто бывать у Булгаковых. При этом Елена Сергеевна, судя по записям в её дневнике, никаких неприязненных чувств к Сергею Александровичу не испытывала. Поэтому Сергея Ермолинского нельзя назвать прообразом Алоизия Могарыча из романа «Мастер и Маргарита». Да и арестован Ермолинский был уже после смерти Михаила Булгакова, а Алоизий вылетает из Москвы на глазах у Мастера.

Лидия Яновская в своих рассуждениях о том, кто писал доносы на Булгакова, делает одну ошибку. Она считает, что два рассматриваемые ею доноса – от 14 марта и 7 ноября 1936 года – писал один и тот же человек.

Не соглашусь с Лидией Яновской и в том, что донос всегда донос. Автор доноса сообщает о чьей-то неблагонадёжности. Но ничего этого нет в тексте «доноса» от 7 ноября 1936 года. Чувствуется, что его автор, хоть и сообщает в НКВД о разговоре с Михаилом Булгаковым, но доброжелательно относится к Михаилу Афанасьевичу. Причём в этом «доносе» ничья жена не упоминается, поэтому в поисках автора этого «доноса» не стоит ограничиваться только теми, кто приходил к Булгакову с жёнами.

Прочитаем дневниковую запись, сделанную Еленой Сергеевной 14 октября 1936 года, то есть за три недели до того, как в НКВД поступил донос от 7 ноября 1936 года. В этой дневниковой записи кратко изложено содержание разговора Булгакова с генеральным секретарём Союза писателей Ставским.

«14 октября

Вечером звонок в передней. На пороге Ставский со шляпой М.А. в руках – они случайно в ложе филиала Большого обменялись шляпами…

Охотно снял пальто, вошёл. Разговор. Этот разговор печален и ужасен. По подтексту своему, конечно.

М.А. сказал, что в отечестве ему не дают возможности работать, все вещи его запрещаются.

Ставский сказал, что где-то кто-то будет обсуждать произведения М.А.

Вся его речь состоит из увёрток, отписок и хитростей».

После прочтения этой дневниковой записи возникает ряд вопросов, на которые нетрудно найти ответ.

Вопрос первый: мог ли Ставский, который сказал, «что где-то кто-то будет обсуждать произведения М.А.», проинформировать Секретно-политический отдел НКВД о настроении писателя?

А почему бы нет? Ведь Елена Сергеевна 17 октября в короткой записи в дневнике зафиксировала слова Михаила Афанасьевича, которые он сказал в разговоре со Ставским, что «ему не дают возможности работать, все вещи его запрещают». Но и «конфиденциальный источник» в своём сообщении от 7 ноября приводит, в общем-то, ту же фразу Булгакова: «Меня травят так, как никого и никогда не травили: и снизу, и сверху, и с боков. Ведь мне официально не запретили ни одной пьесы, а всегда в театре появляется какой-то человек, который вдруг советует пьесу снять, и её сразу снимают».

Второй вопрос: мог ли Ставский, который первый и единственный раз зашёл к Булгаковым, быть прообразом Алоизия Могарыча?

Конечно нет! Владимир Петрович Ставский с 1936 по 1941 год был генеральным секретарём Союза писателей СССР. По-видимому, он не случайно обменялся в филиале Большого театре с Булгаковым шляпами: Ставскому нужен был повод прийти домой к Булгакову и в спокойной, неофициальной обстановке переговорить с Михаилом Афанасьевичем. Именно поэтому он не стал отказываться от приглашения пройти в квартиру, а «охотно снял пальто». Видимо, Владимиру Петровичу необходимо было переговорить с известным драматургом, чтобы узнать о его настроении и услышать лично от него, с какими проблемами Булгаков сталкивается. Ставскому необходимо было это знать, так как «где-то кто-то будет обсуждать произведения М.А.». Но где и кто будет обсуждать произведения Булгакова, секретарь Союза писателей СССР не говорит, и «вся его речь состоит из увёрток, отписок и хитростей».

Третий вопрос. Так кто и где собирался обсуждать произведения Михаила Афанасьевича?

Посмотрим на даты. Запись о визите Ставского сделана Еленой Сергеевной 17 октября 1936 года, а на сообщении конфиденциального источника стоит дата 7 ноября, то есть временной интервал между ними – три недели. (Как-то уж очень неоперативно работает этот «конфиденциальный источник».) Но 26 сентября 1936 года с поста наркома внутренних дел был снят Генрих Ягода, и его место в наркомане занял Николай Ежов. А дальше всё как по пословице – новая метла по-новому метёт.

Михаил Булгаков – писатель и драматург с далеко не советскими взглядами. Вполне естественно, что новое руководство НКВД более полную информацию о Михаиле Афанасьевичу хотело получить от генерального секретаря Союза писателей СССР В.П. Ставского, недавно занявшего эту должность после смерти Максима Горького. В какой день между 18 октября и 6 ноября 1936 года в НКВД проходило совещание, на котором обсуждались произведения Булгакова и сам драматург, мы не знаем, но можем точно сказать, что Владимир Петрович Ставский точно пересказал то, что услышал за несколько дней до совещания от самого Булгакова. Ставского, видимо, попросили записать то, что он говорил о Булгакове на совещании, и передать написанное в НКВД, и то, что он написал, вложили в «дело» Михаила Булгакова. Этим, на мой взгляд, и объясняется разрыв в три недели между разговором Михаила Афанасьевича со Ставским и сообщением «конфиденциального источника», который информирует НКВД, в каком положении находится сейчас Михаил Булгаков.

Если Владимир Петрович Ставский в первый раз говорит с Михаилом Афанасьевичем о снятии с репертуара его пьес, то это значит, он не имеет никакого отношения к доносу, который датирован 14 марта 1936 года. Кто же тогда тот секретный агент, который вместе с женой присутствует при разговоре о причинах снятия с репертуара пьесы «Мольер»?

В дневниковой записи от 9 марта 1936 года Елена Сергеевна пишет:

«9 марта

В «Правде» статья «Внешний блеск и фальшивое содержание», без подписи.

Когда прочитали, М.А. сказал: «Конец «Мольеру», конец «Ивану Васильевичу».

Днём пошли во МХАТ – «Мольера» сняли, завтра не пойдёт.

Другие лица.

Вечером звонок Феди: «Надо Мише оправдываться письмом». – В чём? М.А. не будет такого письма писать.

Потом пришла Оля, Калужский и – поздно – Горчаков. То же самое – письмо.

И то же по телефону – Марков.

Все дружно одно и то же – оправдываться.

Не будет М.А. оправдываться. Не в чем ему оправдываться».

Через пять дней после этой дневниковой записи в НКВД поступит сообщение от конфиденциального источника, в котором будет сказано, что при обсуждении с Михаилом Булгаковым снятой с репертуара пьесы «Мольер» жена секретного агента сказала драматургу, «что, на его счастье, рецензенты обходят молчанием политический смысл его пьесы».

Но из дневниковой записи видно, что только две женщины присутствовали при обсуждении причин снятия с репертуара «Мольера» – Елена Сергеевна и её сестра Ольга Бокшанская, которая в тот день пришла к Булгаковым со своим мужем Калужским. Видимо, прав был Борис Соколов, когда писал, что Калужский, а не Ермолинский писал доносы в НКВД.

Но Калужского, который был в сильной зависимости от алкоголя, другом Михаила Афанасьевича никак не назовёшь. В дневнике Елены Сергеевны не зафиксировано ни одного эпизода, когда бы они вдвоём обсуждали какие-то темы. Да и в ссылку или в лагерь Калужского никто не отправлял. Поэтому актёр МХАТа Калужский никак не может быть прообразом Алоизия Могарыча.

В начале 20-х годов Михаил Афанасьевич делал только первые шаги в большой литературе, но уже в 1922 году привлёк к себе внимание ОГПУ тем, что собирался составить «Словарь русских писателей». Чтобы сообщить писателям, пишущим произведения на русском языке, о своих намерениях, Михаил Булгаков дал объявление на эту тему в журнале «Новая русская книга». С этой заметки в берлинском журнале и начинается «Дело» Михаила Булгакова, которое на писателя завели в ОГПУ и которое постоянно пополнялось всё новыми и новыми фактами и донесениями.

В конце 1924 года Михаил Афанасьевич начал работу над повестью «Собачье сердце», первую часть которой он читал на «Никитинских субботниках» в марте 1925 года. Вот что пишет о тех чтениях Виталий Шенталинский в своей статье в журнале «Новый мир» № 10 за 1997 год.

«Разработка» Булгакова органами сыска идёт по нарастающей. Следующим этапом стала агентурная слежка за ним. Наладить её было нетрудно: литературная среда кишела доносчиками. Начало положил в 1925 году неведомый нам секретный агент – имена и клички этого разряда служителей Лубянки засекречены до сих пор и в изученных нами документах отсутствуют, поэтому наречём его просто Гепеухов – словом, изобретённым самим Булгаковым.

Место действия – московская квартира Евдоксии Фёдоровны Никитиной, литературоведа и издательницы, устраивавшей у себя так называемые Никитинские субботники – вечера, на которых писатели читали свои сочинения. В небольшом, уютном зале тесно, стих говор, хозяйка представляет гостям героя вечера – сегодняшнего автора…

А мы послушаем Глухова, теперь слово – ему:

Сводка секретного отдела ОГПУ № 110:

«Был 7 марта 1925 г. на очередном литературном «субботнике» у Е.Ф. Никитиной (Газетный, 3, кв. 7, т. 2–14–16) читал Булгаков свою новую повесть. Сюжет: профессор вынимает мозги и семенные железы у только что умершего и вкладывает их в собаку, в результате чего получается «очеловечивание» последней.

При этом вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах».

Свои слова секретный агент подтверждает несколькими примерами из повести «Собачье сердце», которую он слушал, сидя в зале на Никитинском субботнике:

«1. У профессора семь комнат. Он живёт в рабочем доме. Приходит к нему депутация рабочих, с просьбой отдать им две комнаты, так как дом переполнен, а у него одного семь комнат. Он отвечает требованием дать ему ещё и восьмую. Затем подходит к телефону и по № 107 заявляет какому-то очень влиятельному совработнику «Виталию Власьевичу» (?), что операции он ему делать не будет, прекращает практику вообще и уезжает навсегда в Батум, так как к нему при шли вооружённые револьверами рабочие (а этого на самом деле нет) и заставляют его спать на кухне, а операции делать в уборной. Виталий Власьевич успокаивает его, обещает дать «крепкую» бумажку, после чего его никто трогать не будет. Профессор торжествует. Рабочая делегация остаётся с носом.

«Купите тогда, товарищ, – говорит работница, – литературу в пользу бедных нашей фракции. – «Не куплю», – отвечает профессор. «Почему? Ведь недорого. Только пятьдесят копеек. У вас, может быть, денег нет?» – «Нет, деньги есть, а просто не хочу». – «Так значит, вы не любите пролетариат?» – «Да, – сознаётся профессор, – я не люблю пролетариат».

Всё это слушается под сопровождение злобного смеха никитинской аудитории. Кто-то не выдерживает и со злостью восклицает: – Утопия!

2. «Разруха, – ворчит за бутылкой Сен-Жульена тот профессор, – что это такое? Старуха, еле бредущая с клюкой? Ничего подобного. Никакой разрухи нет, не было, не будет и не бывает. Разруха – это сами люди. Я жил в этом доме на Пречистенке с 1902 года по 1917-й, пятнадцать лет. На моей лестнице двенадцать квартир. Пациентов у меня бывает сами знаете сколько. И вот внизу, на парадной, стояла вешалка для пальто, калош и т. д. Так что вы думаете? За эти пятнадцать лет не пропало ни разу ни одного пальто, ни одной тряпки. Так было до 24 февраля, а 24-го украли всё: все шубы, моих три пальто, все трости, да ещё и швейцара самого свистнули. Вот что. А вы говорите – разруха».

Оглушительный хохот всей аудитории.

3. Собака, которую приютили, разорвала ему чучело совы. Профессор пришёл в неописуемую ярость. Прислуга советует ему хорошенько отлупить пса. Ярость профессора не унимается, но он гремит: «Нельзя. Нельзя никого бить. Это – террор, а вот чего достигли они своим террором. Нужно только учить». И он свирепо, но не больно тычет собаку мордой в разорванную сову.

4. «Лучшее средство для здоровья и нервов – не читать газеты, в особенности же «Правду». Я наблюдал у себя в клинике тридцать пациентов. Так что же вы думаете, не читавшие «Правду» выздоравливают быстрее читавших…» – и т. д. и т. д.

Примеров можно было бы привести ещё великое множество, примеров того, что Булгаков определённо ненавидит и презирает весь Совстрой, отрицает все его достижения.

Кроме того, книга пестрит порнографией, облечённой в деловой, якобы научный вид.

Таким образом, эта книга угодит и злорадному обывателю, и легкомысленной дамочке и сладко пощекочет нервы просто развратному старичку.

Есть верный, строгий и зоркий страж у Соввласти, это – Главлит, и если моё мнение не расходится с его, то эта книга света не увидит. Но разрешите отметить то обстоятельство, что эта книга (первая её часть) уже прочитана аудитории в 48 человек, из которых 90 процентов – писатели сами. Поэтому её роль, её главное дело уже сделано, даже в том случае, если она и не будет пропущена Главлитом: она уже заразила писательские умы слушателей и обострила их перья. А то, что она не будет напечатана (если не будет), это и будет роскошным им, писателям, уроком на будущее время, уроком, как не нужно писать для того, чтобы пропустила цензура, то есть как опубликовать свои убеждения и пропаганду, но так, чтобы это увидело свет…

Моё личное мнение: такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском литературном кружке, намного опасней бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях «Всер. Союза поэтов»

9 марта 1925 г.».

Виталий Шенталинский даёт следующий комментарий этому доносу:

«Надо отдать должное старанию и цепкой памяти осведомителя: пересказывает он – с голоса автора – подробнейшим образом, успевая при этом фиксировать и реакцию слушателей. А какая прицельная точность: подсчитал и число собравшихся, и процент писателей среди них, запомнил даже номер телефона, который набирает герой повести – на всякий случай… И тут же анализирует, делает выводы, выдаёт рекомендации – прямо отдел пропаганды ЦК ВКП(б). Ценный кадр – артист своего дела!»

Но именно таким умным и внимательным слушателем описывает Мастер Ивану Бездомному своего друга Алоизия Могарыча. Поэтому нам необходимо определить, кто из знакомых Михаила Булгакова мог написать этот самый первый на него донос. Комментируя текст самого первого доноса на писателя, Шенталинский далее пишет:

«Судя по всему, Булгаков читал у Никитиной какой-то ранний вариант повести «Собачье сердце» – в гепеуховском пересказе есть разночтения с известным опубликованным текстом. Там влиятельного совработника зовут не Виталий Власьевич, а Виталий Александрович, номер его телефона не упоминается вовсе, партийные активисты собирают деньги для детей Франции, а не «в пользу бедных нашей фракции», профессор грозит уехать в Сочи, а не в Батум… Возможны тут, конечно, и ошибки не совсем безгрешной памяти Гепеухова. Оставим эти загадки булгаковедам».

На мой взгляд, никакой загадки здесь нет. Просто Булгаков читал на «Никитинском субботнике» действительно какой-то ранний вариант повести «Собачье сердце». Доказательством этого является то, что если человек смог на слух запомнить достаточно сложные диалоги и длинные высказывания персонажей произведения, то он никак не мог забыть, к примеру, что рабочая делегация собирала деньги не детям Франции, а «в пользу бедных нашей фракции».

С учётом этого достаточно очевидного факта, который доказывает, что на «Никитинском субботнике» звучал более ранний вариант повести, мы без труда находим объяснения, почему приведённые в доносе диалоги и высказывания персонажей немного отличаются от известного нам текста. Дело в том, что этот секретный агент обладал не такой уж хорошей памятью и ничего не выдумывал, а имел перед глазами текст первой части повести, с которого списывал наиболее показательные, с его точки зрения, высказывания персонажей. Убедиться в этом не составляет большого труда. Ведь при написании следующего доноса, в котором тот же секретный агент рассказывает содержание второй части повести «Собачье сердце», память ему изменяет, и в его сообщении нет ни разговорных текстов, ни длинных высказываний, критикующих существующий строй. Вместо этого даётся очень кратное содержание второй части, что сделал бы любой, кто в тот вечер был на «Никитинском субботнике».

Сводка Секретного отдела ОГПУ № 122:

«Вторая и последняя часть повести Булгакова «Собачье сердце, дочитанная им 21 марта 1925 г. на «Никитинском субботнике», вызвала сильное негодование двух бывших там писателей-коммунистов и всеобщий восторг всех остальных. Содержание этой финальной части сводится приблизительно к следующему:

Очеловечившаяся собака стала наглеть с каждым днём всё более и более. Стала развратной, делала гнусные предложения горничной профессора. Но центр авторского глумления и обвинения зиждется на другом: на ношении собакой кожаной куртки, на требовании жилой площади, на проявлении коммунистического мышления. Всё это вывело профессора из себя, и он разом покончил с созданным им самим несчастьем, а именно, превратил очеловеченную собаку в прежнего, обыкновенного пса.

Если и подобные глубоко замаскированные (ибо всё это «очеловечивание» – только подчёркнуто-заметный, небрежный грим) выпады появляются на книжном рынке СССР, то белогвардейской загранице, изнемогающей не меньше нас от бумажного голода, а ещё больше от бесплодных поисков оригинального, хлёсткого сюжета, остаётся только завидовать исключительнейшим условиям для контрреволюционных авторов у нас.

24 марта 1925 г.».

Однако самое интересное заключается в том, что в тексте первого доноса есть малозаметная подсказка, что секретный агент не вспоминает, а именно выписывает из первой части повести Михаила Булгакова наиболее острые отрывки. Ведь, после того как им были приведены четыре примера с антисоветскими высказываниями профессора Преображенского, секретный агент пишет в своем донесении: «Примеров можно было бы привести ещё великое множество». Примеры, подобные тем, которые привёл секретный агент, в первой части повести действительно есть. Но привести ещё «великое множество» примеров можно не по памяти, а только в том случае, если перед глазами лежит текст повести «Собачье сердце». Если же текста перед глазами нет, то необходимо было запомнить всю первую часть от корки до корки.

Но как же получилось, что текст первой части повести «Собачье сердце» попал в руки секретного агента? Произошло, видимо, следующее. Участники «Никитинского субботника» хорошо встретили новую повесть начинающего писателя, и некоторые эпизоды даже сопровождались оглушительным хохотом всей аудитории. Хохотал над повестью Булгакова и секретный агент. А в конце чтений он подошёл к писателю, поздравил его с удачным выступлением и сделал целый ряд ценных замечаний (а то, что этот человек прекрасно разбирался в литературе, видно из текстов его сообщений в ОГПУ). После высказанных тёплых слов он попросил у Михаила Афанасьевича текст первой части, чтобы более внимательно с ним ознакомиться, и пообещал, что вернёт его, когда Булгаков будет читать вторую часть. Не каждому из тех 48 человек, кто в тот вечер был на «Никитинском субботнике», отдал бы свою рукопись Михаил Булгаков. Да и не каждый его об этом бы попросил. Отдать свою рукопись писатель мог только тому, кого уже хорошо знал и кому доверял. То есть своему другу. Да и попросить у Михаила Афанасьевича рукопись мог только тот, кто не только был с Булгаковым знаком, но и находился в дружеских отношениях.

На «Никитинских субботниках» не было ни Ермолинского, ни Калужского. И уж, конечно, не было там ни Жуховицкого, ни Гриши Конского. Но там был Николай Лямин.

В феврале 1924 года в четвёртом выпуске альманаха «Недра» была опубликована повесть Булгакова «Дьяволиада», и один из экземпляров повести Михаил Афанасьевич подарил Николаю Лямину, сделав при этом дарственную надпись:

«Настоящему моему лучшему другу Николаю Николаевичу Лямину. Михаил Булгаков. 1925 г. 18 июля».

Николая Лямина Лидия Яновская сразу исключила из списка тех, кто мог бы писать доносы на Булгакова, на том основании, что в ноябре 1936 года он уже был в лагере в Чибью и должен был выйти на свободу весной 1939 года. Другие исследователи также не принимают Николая Лямина в расчёт, так как он реально пострадал в годы репрессий. В апреле 1936 года Лямин был арестован по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде и приговорён к трём годам содержания в лагерях, что по меркам того времени крайне малый срок по подобным обвинениям. С началом Великой Отечественной войны его вновь арестовали, и домой он уже не вернулся.

Сейчас посёлка с названием Чибью вы не найдёте на географической карте, так как с 1939 года это уже не посёлок, а город Ухта. Добираться до Ухты нужно, как известно, через Киров (Вятку). И именно «в поезде, где-то под Вяткой, Алоизий убедился в том, что, уехав в помрачении ума зачем-то из Москвы, он забыл надеть брюки» . Поэтому давайте внимательно присмотримся к Николаю Лямину.

Лямин подвергался аресту три раза. Правда, в первый раз это был не арест, а, скорее, задержание, когда в ходе кампании по изъятию у населения валюты и ценностей, он в 1931 году около двух недель провёл в тюрьме. О том, что именно Лямин является прототипом Канавкина из сна Никанора Ивановича Босого и что на основе его рассказов об увиденном во время недолгого пребывания в тюремной камере была написана глава «Сон Никанора Ивановича», уже было сказано в этом исследовании.

Николай Николаевич Лямин был ровесником Михаила Булгакова. Он родился в 1992 году в Москве в известной купеческой семье Ляминых. Окончив сначала гимназию, а в 1915 году – и историко-филологический факультет Московского университета, где специализировался по западноевропейской литературе, был оставлен на кафедре для «подготовления к профессорскому званию». Революция внесла изменения в его жизнь, и с Московским университетом он расстался. С 1923 по 1930 годы Лямин работал в Государственной академии художественных наук (ГАХН), где заведовал кабинетом теоретической поэтики. Одновременно с работой в ГАХН Лямин был библиотекарем библиотеки Высшего Совета народного хозяйства (ВСНХ). После закрытия ГАХН осенью 1930 года Николай Николаевич, уйдя также из библиотеки ВСНХ, стал заведовать библиотекой Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции РСФСР (НК РКИ). После работы в библиотеке НК РКИ он организовал и стал заведующим библиотекой Академии коммунального хозяйства. В январе 1936 года Лямин получил должность учёного секретаря Государственной библиотеки СССР имени В.И. Ленина, но был очень быстро уволен из-за доноса, в котором обвинялся в политической неблагонадёжности, после чего устроился в библиотеку Академии архитектуры. 3 апреля 1936 года Лямин был арестован по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде и приговорён к трём годам содержания в лагерях.

Трудовая биография этого человека свидетельствует, что Лямин был увлечён литературой, раз все его должности связаны с библиотечным делом. Поэтому Николая Николаевича, в этом плане, можно назвать точной копией Алоизия Могарыча из булгаковского романа. Вернее, Алоизей Могарыч по осведомлённости в литературных вопросах является точной копией Николая Лямина.

Леонид Паршин в своей книге «Чертовщина в американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова», перечисляя людей, близко знавших Михаила Булгакова в 1925 году, пишет о Лямине следующее:

«Николай Николаевич Лямин стал наиболее близким другом Булгакова. Филолог, окончивший Московский университет, он прекрасно знал историю, философию, литературу и искусство, свободно владел иностранными языками, имел замечательную библиотеку. Он во многом восполнял гуманитарные пробелы в образовании Булгакова».

С Булгаковым Николай Лямин познакомился в январе 1924 года у писателя Сергея Сергеевича Заяицкого. Достаточно подробную информацию о том, как произошло знакомство и как развивались между ними отношения, можно прочитать на сайте, посвящённом Михаилу Булгакову (m-bulgakov.ru), который представляет собой Путеводитель по жизни и творчеству писателя. Для своих читателей я процитирую один небольшой абзац с этого сайта.

«У Заяицкого Булгаков устраивал первые чтения своих произведений, а друзья и знакомые Заяицкого затем близко сдружились и с Михаилом Афанасьевичем. Особенно он сблизился с Николаем Николаевичем Ляминым, сотрудником Государственной академии художественных наук, и его женой Натальей Ушаковой. Жили они в одном из переулков Остоженки, и вскоре чтение булгаковских произведений перенесли к нему».

Те, кто собирался у Ляминых, где звучали произведения Михаила Афанасьевича, получили в семье Булгаковых имя «пречистенцы». В Москве на Пречистенке в те годы жили профессора и преподаватели Московского университета, писатели, художники, философы, врачи, то есть сливки старой московской интеллигенции. Михаил Булгаков со своей второй женой, Любовью Евгеньевной Белозерской, вскоре стали своими среди этих людей. А вот Елена Сергеевна в этот круг не вписалась. Среди булгаковедов закрепилось мнение, что «пречистенцы» не приняли её в свой круг. Но это неверно. Судя по дневниковым записям, Елена Сергеевна сама не захотела в этот круг входить. Если Михаил Афанасьевич идёт к Ляминым читать новые главы романа, то писатель идёт один, а Елена Сергеевна остаётся дома.

По мере чтения её дневника нельзя не заметить, что Николай Лямин всё реже и реже заходит к Михаилу Афанасьевичу. Однако на следующий день после убийства Кирова не только Григорий Конский пришёл к Булгакову, но и… Николай Лямин.

В книге «Воспоминания о Михаиле Булгакове» Владимир Лакшин опубликовал короткое разъяснение Елены Сергеевны о «пречистенцах».

«Когда Булгаков соединился с Е.С., он сказал ей: «Против меня был целый мир – и я один. Теперь мы вдвоём, и мне ничего не страшно».

Близкий круг 20-х годов, либеральная «Пречистенка» выдвигали Булгакова как знамя. «Они хотели сделать из него распятого Христа. Я их за это ненавидела, глаза могла им выцарапать… И выцарапала», – сказала Е.С. со смехом, подумав и что-то вспомнив. Булгаков, по её словам, хотел написать о «Пречистенке», думал то о драме, то о комедии на эту тему».

Видимо, сказала об этом Елена Сергеевна со смехом потому, что вспомнила, как об этом написано в тексте булгаковского романа: «Шипение разъярённой кошки послышалось в комнате, и Маргарита, завывая: «Знай ведьму, знай!» – вцепилась в лицо Алоизия Могарыча ногтями».

В дневнике Елены Сергеевны есть запись, сделанная за два месяца до ареста Николая Лямина.

«8 февраля (1936 года. – А.С. ).

Коля Лямин. После него М.А. говорил, что хочет написать или пьесу или роман «Пречистенка», чтобы вывести эту старую Москву, которая его так раздражает».

В первой редакции дневников эта запись звучит по-другому:

«8 февраля

Вчера был Коля и безумно раздражал меня и Мишу своими пошлыми разговорами. Миша дал убийственную характеристику того круга, в котором Коля вращается. Коля притих и был подавлен».

Особенность ситуации состоит в том, что Елена Сергеевна знает, что на самом деле представляет собой Николай Лямин, а Михаил Афанасьевич знает только о том, что «Пречистенка» выдвигает его как знамя, в то время как каждый из «пречистенцев» желает остаться в стороне и просто понаблюдать за ситуацией. То есть Булгаков не видит всё ещё конкретного человека, от которого исходит угроза.

Сделанная в дневнике Елены Сергеевны запись, что Лямин «безумно раздражал меня и Мишу своими пошлыми разговорами», – это сигнал Спецотделу, что Лямин им теперь мешает. Николая Лямина тут же с треском выгоняют с должности учёного секретаря Государственной библиотеки имени Ленина, которую он пару недель назад получил, и, как только он устроился в библиотеку Академии архитектуры, его арестовывают и отправляют в лагерь в Чибью.

Исследователь Леонид Паршин в своей книги «Чертовщина в американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова» целый раздел посвятил отношениям Михаила Булгакова и Николая Лямина. Читателей своей книги Паршин знакомит с письмами, которые Лямин писал Булгакову после досрочного освобождения из лагеря, а также с некоторым удивлением сообщает, что Михаил Афанасьевич проигнорировал встречу с Ляминым на вокзале, когда тот проезжал через Москву в Калугу. Лямина освободили хоть и досрочно, но в Москве ему запрещено было находиться. Вот что пишет Леонид Паршин:

«Через три года, когда Лямин через Москву следовал к месту своего вынужденного поселения в Калугу, они почему-то не встретились. Почему-то… На вокзале Николая Николаевича встретили жена и Павел Сергеевич Попов. Лямин тайно переночевал у Поповых. На следующий день они тоже почему-то не встретились, и Лямин уехал в Калугу. Ему предстояла жизнь человека, вырванного из круга близких ему людей…»

Леонид Паршин, работая над своей книгой, о многом расспрашивал жену Николая Лямина, художницу Наталью Ушакову, и сведения о несостоявшейся встрече на вокзале он получил, по-видимому, от неё. Удивление Паршина, которое он высказывает на страницах своей книги, можно понять. Ведь его книга была издана в 1991 году, а статью Виталия Шенталинского, где были представлены два доноса на автора повести «Собачье сердце», журнал «Новый мир» опубликовал намного позже – в 1997 году.

В Калуге Николай Лямин работает в школе, где преподаёт немецкий язык, и письмами начинает напоминать о себе Михаилу Булгакову. (Алоизий Могарыч тоже не понимал, почему его вышвырнули из Москвы.) В письме от 9 февраля 1939 года он спрашивает у Михаила Афанасьевича, над чем писатель сейчас работает? Но Булгаков на это письмо не отвечает. Через десять дней после первого письма из Калуги приходит второе письмо, в котором Николай Николаевич, ссылаясь на то, что ему память изменяет и он не может вспомнить некоторые главы романа, просит выслать ему роман. На это письмо писатель тоже не отвечает и роман, конечно, не высылает. После этого Лямин уже не просит прислать роман, а предлагает Михаилу Афанасьевичу приехать в Калугу, когда наступят тёплые дни.

Судя по письму, которое было написано Николаем Ляминым 2 июля 1939 года, он накануне получил сообщение от Михаила Афанасьевича, что тот собирается приехать в Калугу, потому что в самом начале своего письма к Булгакову Лямин пишет:

«…мне было так приято узнать, что ты сможешь приехать в Калугу. Ведь мне очень хотелось бы повидать тебя и Люсю (если это возможно) и прочитать какое-нибудь твоё новое произведение».

Намеченная поездка писателя в Калугу так и не состоялась. 13 августа 1939 года, когда Михаил Афанасьевич вместе с женой в составе творческой группы ехал на Кавказ за материалами для пьесы «Батум», телеграммой ему сообщили, что пьеса, которую уже репетировал МХАТ, запрещена к показу. Но не только из-за этого Михаил Булгаков не побывал у Лямина в Калуге.

Нет сомнения, что Михаил Афанасьевич хотел приехать в Калугу, куда его настойчиво приглашал человек, которого писатель ещё в 1925 году назвал своим лучшим другом. И Булгаков что-нибудь из нового романа обязательно бы Николаю Лямину почитал. Но, чтобы понять, почему Булгаков к Лямину так и не приехал, необходимо выяснить, что бы он мог своему старому знакомому прочитать из уже завершённого романа. А для этого необходимо, для начала, вспомнить, что главу «Сон Никанора Ивановича» Булгаков писал по рассказам Николая Лямина об условиях содержания тех, от кого требовали сдать валюту и ценности, и что в этой главе есть такой персонаж, как Канавкин, чьим прототипом являлся Николай Лямин. Этот Канавкин сообщает, где его тётка прячет драгоценности. Известно, что как только Михаил Афанасьевич написал главу о сновидениях Никанора Ивановича, то тут же пошёл к Николаю Лямину, чтобы его с ней ознакомить, не заботясь о том, что образ Канавкина будет вызывать отторжение у всех читателей романа и, конечно, у Николая Лямина, в первую очередь. Подобные поступки в отношении своих друзей и знакомых были в духе Михаила Булгакова. Но писатель не придавал им особого значения, так как писал он не мистический и не фантастический, а автобиографический роман, в котором себя Булгаков представил в образах дрожащего от страха финдиректора Варьете Римского и неудачливого валютчика Никанора Ивановича Босого.

Дал разъяснения по поводу главы «Сон Никанора Ивановича» потому, что в «Путеводителе» по жизни и творчеству Михаила Булгакова (m-bulgakov.ru) об истории знакомства с Алоизием Могарычом, которую Мастер, на страницах романа рассказывает Ивану Бездомному, говорится следующее:

«История знакомства Мастера с Алоизием – поздняя вставка, сделанная зимой 1939–1940 гг. В рукописи был намечен план дальнейшего развития этой темы: «Начало болезни. Продолжение газетной травли. Отъезд Алоизия в Харьков за вещами. Развитие болезни. Сожжение романа. Под утро арест. Отправление в больницу». Возможно, ввиду того что тема эта не была разработана, как намечалось, история знакомства с Алоизием была вычеркнута либо по просьбе Булгакова, либо при доработке рукописи Еленой Сергеевной в окончательной редакции романа. В пятитомном Собрании сочинений, к которому в основном обращаются как к наиболее авторитетному в текстологическом отношении, её нет, как нет её и в восьмитомном, наиболее полном на сегодняшний день, Собрании сочинений (М., 2007).

Эта вставка была опубликована в однотомнике 1973 г., а в дальнейшем – в издании романа, предпринятом петербургским издательством «Вита нова», и в полном собрании редакций и вариантов романа «Мой бедный, бедный мастер…». Так как все упомянутые издания малодоступны широкому читателю, будет оправдано поместить этот отрывок в Путеводителе…»

Благодаря разъяснениям из Путеводителя нетрудно понять, почему Михаил Булгаков к Николаю Лямину в Калугу так и не поехал. Рассказ Мастера Ивану Бездомному Михаил Афанасьевич собирался дописать, прежде чем ехать в Калугу, чтобы зачитать его Лямину. Но напряжённая работа над пьесой «Батум» – а потом и её запрет – помешали осуществиться этим планам. Доработка рассказа Мастера об Алоизии оказалась сдвинута на зиму 1939–1940 года, поэтому летом 1939 года Булгакову в Калугу не с чем было ехать. Ведь поездка к Лямину, которого Михаил Булгаков не пришёл встречать на вокзал и письма которого игнорировал, без отрывка об истории отношений Мастера с Алоизием Могарычом для Михаила Афанасьевича не имела смысла.

Обстоятельства жизни Николая Лямина, его отношения с семьёй Булгакова, опубликованные агентурные донесения из статьи Шенталинского и сравнение всех этих материалов с тем, что рассказывает Мастер об Алиозии Могарыче, свидетельствуют, Михаил Булгаков на страницах своего романа отразил в образе Алоизия Могарыча филолога Николая Лямина, с которым познакомился в середине двадцатых годов и которого долгое время считал своим настоящим лучшим другом.

Думаю, что читатели, узнав имя человека, который многие годы сообщал в ОГПУ – НКВД, чем живёт и над чем работает писатель и драматург Михаил Булгаков, испытывают неприязнь к этому человеку. Но не следует делать поспешных выводов, потому что в обстоятельствах следующего его ареста есть некоторые недосказанности, над которыми историкам и булгаковедам предстоит ещё поработать.

Леонид Паршин в своей книге кратко излагает дальнейшую судьбу Николая Лямина:

«Николай Николаевич …с началом войны был вновь арестован и в 1942 году погиб в неизвестном сибирском лагере».

Всю информацию о жизни Николая Николаевича Лямина Леонид Паршин получил от его жены, Натальи Ушаковой. То есть жена рассказала, что её муж в 1942 году погиб в неизвестном сибирском лагере. Но в Путеводителе по жизни и творчеству Булгакова (на сайте m-bulgakov.ru) о гибели Лямина сказано следующее:

«После начала Великой Отечественной войны был арестован во второй раз и вновь обвинён в антисоветской агитации, был осуждён на 8 лет лагерей. Погиб от истощения и невыносимых условий содержания в саратовской тюрьме 17 октября 1942 года (согласно другим сведениям – был расстрелян вскоре после ареста в 1941 году). Посмертно реабилитирован».

Как видите, неизвестный сибирский лагерь, о котором говорила Паршину Наталья Ушакова, здесь даже не упоминается, зато точно названы тюрьма, где он умер от истощения, и точная дата смерти. Причём тут же, в Путеводителе, сообщают, что вся эта информация о сибирских лагерях и саратовской тюрьме может быть недостоверной, так как, по другим источникам, он был расстрелян вскоре после ареста.

ВикипедиЯ (ru.wikipedia.org) дополнительно к сказанному сообщает, что Николай Лямин был осуждён на 8 лет лагерей в марте 1942 года:

«…После начала Второй мировой войны на территории СССР был снова арестован и повторно обвинён в проведении антисоветской агитации. В марте 1942 года осуждён на 8 лет концлагерей. Погиб от истощения и невыносимых условий содержания в Саратовской тюрьме НКВД 17 октября 1942 года».

Сергей Ермолинский был арестован в конце 1940 года и на начало Отечественной войны был ещё подследственным. По воспоминаниям его жены Марики, летом 1941-го, ещё до первого налёта вражеской авиации на Москву, Ермолинского отправили в саратовскую тюрьму.

Юрий Кривоносов в своей книге пишет:

«21 октября 1942 года Е<рмолинскому> зачитали постановление Особого совещания о высылке. …25-го его выпустили из тюрьмы с предписанием выехать в Кзыл-Орду».

Обратите внимание: постановление по Ермолинскому, который так же, как и Лямин, был хорошим знакомым Михаила Булгакова, было принято 21 октября, но за четыре дня до этого – 17 октября – в той же саратовской тюрьме от истощения и невыносимых условий содержания умер Николай Лямин. Так почему же Лямина, который на момент начала Великой Отечественной войны арестован не был, до октября 1942 года держали в тюрьме, если приговор о направлении его в лагерь был вынесен ещё в марте 1942 года? Может быть, в тюрьме он не был, а его сразу после ареста расстреляли? Но откуда тогда появилась эта история с саратовской тюрьмой? Вопросов больше, чем ответов.

А может быть, не было никакого расстрела, и не было никакой смерти Николая Лямина в саратовской тюрьме? Может быть, всё было по-другому?

Созданием подполья на оккупированных немцами территориях занимались органы НКВД, и имеющий опыт многолетнего активного сотрудничества с органами госбезопасности умный и образованный выходец из известной московской купеческой семьи, прекрасно владевший немецким языком да ещё имеющий на руках подлинную справку об освобождении из Ухтинского лагеря Николай Лямин идеально подходил для подпольной работы. Его многолетнее сотрудничество с органами ОГПУ – НКВД являлось гарантией, что такой человек, даже если захочет, не перейдёт на сторону врага, так как в этом случае после недолгих допросов его всё равно расстреляют. Но калужские чекисты не знали подлинной истории Николая Николаевича Лямина, её знал только московский куратор этого секретного агента. Поэтому арестовать Лямина в Калуге могли по запросу из Москвы, куда его после ареста и отправили. А дальше…

…а дальше пошли слухи о том, что вскоре после ареста Лямина расстреляли. Причина этих слухов может быть простой: не только на фронтах в первые годы Отечественной войны были многочисленные провалы, но и в спешно организованном подполье. Но так как Николай Лямин многие годы был успешным осведомителем, а спецслужбы никогда не раскрывают имён своих секретных агентов, то, чтобы не возникло вопросов, почему человека, который хоть и отбыл лагерный срок, был направлен на работу в подполье, жене сообщили, чтобы на вопросы о судьбе мужа она отвечала, что он погиб в каком-то неизвестном сибирском лагере.

В тюрьме Николая Лямина могли видеть и что-то о нём рассказать только его сокамерники, то есть узкий круг лиц, чего не скажешь о лагерях. Возможно, чтобы исключить поиски тех, кто был с ним в одном лагере и мог бы что-то рассказать об обстоятельствах смерти Николая Лямина, появились документы, что умер он в тюрьме в октябре 1942 года. Оттого, что в этих документах дата его смерти почти совпадает с датой принятия Особым совещанием постановления по Ермолинскому, создаётся впечатление, что одни и те же люди во второй половине октября 1942 года закрыли «дело» Михаила Булгакова: Сергей Ермолинский был выпущен из саратовской тюрьмы и отправлен в ссылку, а в отношении Николая Лямина была сделана запись, что он умер в саратовской тюрьме.

Поэтому не спешите с позиции сегодняшнего дня строго осуждать Николая Николаевича Лямина, чья смерть покрыта тайной. Ведь мировоззрение Михаила Булгакова, особенно в первые послереволюционные годы, было действительно далеко не советским. Отношения Булгакова с Ляминым являются примером, насколько сложным был период двадцатых-тридцатых годов прошлого века в истории нашей страны.

Роман «Мастер и Маргарита» писатель разделил пополам и этим как бы отделил Воланда из первой части, за образом которого скрывается сам Михаил Булгаков, от Воланда из второй части романа, где в образе Воланда представлен Глеб Бокий. Таким образом, получилось два романа, причём основным событием первого романа является суд и казнь Иешуа, а второго – бал у Воланда, который заканчивается убийством барона Майгеля. Рассмотрим более подробно этих двух Воландов, чтобы убедиться, что за одним и тем же персонажем в «Мастере и Маргарите» скрываются два разных человека. Начнём с Воланда из первой части.

Когда таинственный незнакомец, появившийся у Патриарших прудов, присоединился к беседе двух литераторов, то Берлиоз стал его уверять, что в Москве уже никто не верит в Бога и все рассказы о Христе жители столицы считают вымыслом.

«– Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, ещё и не верите в Бога? – Он сделал испуганные глаза и прибавил: – Клянусь, я никому не сказу.

– Да, мы не верим в Бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз, – но об этом можно говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

– Вы – атеисты?!

– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»

– Ох, какая прелесть! – вскричал удивлённый иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.

– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумлённому редактору руку, произнося при этом такие слова:

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне как путешественнику чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвёл глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту».

Ознакомившись со статьёй Бухарина и посетив редакцию «Безбожника», Михаил Булгаков сделал запись в своём дневнике:

«…Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера «Безбожника», был потрясён. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне. Соль в идее, её можно доказать документально: Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Нетрудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены».

Своё потрясение от прочитанного писатель передал через удивление Воланда, который не может поверить, что старая патриархальная Москва стала атеистическим городом. И это потрясение явилось отправной точкой, правильней сказать – импульсом, заставившим Михаила Булгакова во второй половине 20-х годов взяться за написание романа, о котором в кругу близких друзей писателя говорили, что это роман о Христе и дьяволе. На самом деле, роман был о трагедии Русской Православной Церкви.

В следующий раз на страницах «Мастера и Маргариты» Воланд появляется рядом с просыпающимся после пьяного загула директором Театра-Варьете Стёпой Лиходеевым. Неразбериха в руководстве МХАТа стала одной из причин, из-за которой премьерный показ «Мольера» состоялась только через шесть лет после того, как Художественный театр принял эту пьесу к постановке. Поэтому за образом Воланда, который вышвыривает Стёпу Лиходеева в Ялту, вполне может быть Михаил Булгаков.

Когда председатель жилтоварищества Никанор Иванович Босой зашёл в нехорошую квартиру, то Воланда он там не увидел, и разговаривал Никанор Иванович только с мнимым переводчиком Коровьевым – Фаготом. В конце разговора Коровьев подсунул Никанору Ивановичу взятку, но, как только председатель жилтоварищества вышел из квартиры, мнимый переводчик сразу позвонил в ГПУ и сообщил, что Никанор Иванович прячет валюту. По доносу Коровьева Никанора Ивановича арестовали.

Ранее уже отмечал, что один и тот же человек не может появиться в каком-либо эпизоде романа в облике двух различных персонажей, так как это нарушит шифр романа. В разговоре Коровьева и Босого автор зашифровал свою встречу и беседу с Мандельштамом в Батуме, поэтому появление в этом эпизоде ещё одного Булгакова, скрывающегося за образом Воланда, как раз и разрушило бы хорошо продуманный шифр. Только после того как Никанора Ивановича выпроводили из нехорошей квартиры, «из спальни донёсся низкий голос:

– Мне этот Никанор Иванович не нравится. Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?»

«Московские» главы романа – это сатира на советскую действительность, а в сатирических произведениях председатели жилтовариществ всегда выжиги и плуты. Вспомните, к примеру, Остапа Бендера из «Золотого телёнка», который после неудачного бегства за границу решил уйти в управдомы. Поэтому в образе Воланда, который даёт краткую характеристику Никанору Ивановичу: «Он выжига и плут», – тоже легко узнаётся Михаил Булгаков, для которого не составляло труда разобраться, что всякого рода председатели правлений жилищных кооперативов и жилтовариществ не заслуживают уважения.

Ещё один эпизод из первой части романа с участием Воланда – это визит буфетчика Варьете Сокова в нехорошую квартиру. Михаил Афанасьевич работал сначала в Художественном театре, а потом в Большом. То, что написано в романе про осетрину второй свежести, писатель мог наблюдать в театральных буфетах. И здесь не надо было обладать проницательностью Воланда, чтобы понять: выручка от продажи некачественных продуктов пойдёт в карман буфетчику. Поэтому и в сцене с буфетчиком Соковым за образом Воланда – всё тот же Михаил Булгаков.

В разговоре с литераторами у Патриарших прудом таинственный иностранец несказанно удивился, когда узнал от Берлиоза, что «большинство населения сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге» . Поэтому Воланд решил сам убедиться, действительно ли москвичи стали атеистами, и для этого он предстаёт перед зрителями на сцене Театра-Варьете. Единственный раз Михаил Булгаков публично выступал по поводу своих пьес на диспуте, который был организован в Театре Мейерхольда. Свидетелем выступления Булгакова был Сергей Ермолинский, который в тот раз впервые увидел Михаила Афанасьевича.

«В первый раз я увидел его в конце 1927 или в начале 1928 года (точно не помню) на диспуте «Любовь Яровая» – «Дни Турбиных». Тогда часто противопоставляли эти пьесы: первая – как положительный пример революционного спектакля, вторую – как враждебную вылазку. Диспут проходил в Театре Мейерхольда.

…На диспуте, о котором я рассказываю, одним из основных докладчиков был критик Орлинский, особо крикливо выступавший против «Дней Турбиных». Он без обиняков обзывал автора внутренним эмигрантом и обвинял его в сочувствии Белой гвардии.

Я не могу восстановить отповедь Булгакова, но помню, как на сцене появился светловолосый человек, с любопытством вглядывающийся в своего противника, которого увидел впервые, – торжествующего, победоносного. Пряча возбуждение и нервозность, Булгаков старался говорить как можно спокойнее, но это ему удавалось с трудом.

– А! Вот вы какой! Наконец-то я вас вижу! – воскликнул он. – Скажите мне, почему я должен слушать про себя и про свою пьесу чёрт знает что и нигде не могу ответить вам!

Он бился, как в ловушке, прекрасно понимая, что суждения Орлинского, как и всех его соратников, озлобленно-примитивны, что от него, Булгакова, требуют, чтобы он изобразил белых офицеров как сплошных негодяев, истязающих своих денщиков. («Денщиков уже не было! И вы, Орлинский, представления не имеете, что происходило в Киеве тогда – при немцах, при Скоропадском, при Петлюре!» – уже кричал Булгаков.)

Это было трудное для него выступление. Не знаю, готовился ли он к нему, или вышел на сцену внезапно, не выдержав. В зале царило молчание. У меня осталось впечатление, что настроены к нему было враждебно. На диспутах в Театре Мейерхольда преобладала «левая» молодёжь, нападавшая на МХАТ, обожавшая Мейерхольда. В этой аудитории он не мог «пройти».

Булгаков был здесь одинок и неуместен…»

Те, кто пришёл на диспут и ожидал споров, оправданий и долгих объяснений от автора пьесы, были разочарованы: спора не получилось. Сразу после своего выступления, не найдя поддержки у публики, Михаил Булгаков покинул зал.

Не имея возможности публично отвечать на критику своей пьесы, писатель уже в самых первых редакциях романа включил в сюжет появление Воланда на театральной сцене во время сеанса чёрной магии. В последней редакции романа на сцене Театра-Варьете, начиная с карточных фокусов Коровьева и Бегемота и до закрытия магазина женской одежды, творится такая же чертовщина, как в выступлениях и репликах тех, кто на диспуте в театре Мейерхольда торжествующе и победоносно клеймил Булгакова и его пьесу «Дни Турбиных».

«– Вот, граждане, мы с вами видели сейчас случай так называемого массового гипноза. Чисто научный опыт, как нельзя лучше доказывающий, что никаких чудес и магии не существует. Попросим же маэстро Воланда разоблачить нам этот опыт. Сейчас, граждане, вы увидите, как эти якобы денежные бумажки исчезнут так же внезапно, как и появились.
…Публике речь Бенгальского не понравилась. Наступило полное молчание, которое было прервано клетчатым Фаготом…

– Между прочим, этот, – тут Фагот указал на Бенгальского, – мне надоел. Суётся всё время, куда его не спрашивают, ложными замечаниями портит сеанс! Что бы нам такое с ним сделать?

– Голову ему оторвать! – сказал кто-то сурово на галёрке.

– Как вы говорите? Ась? – тотчас отозвался на это безобразное предложение Фагот. – Голову оторвать? Это идея! Бегемот! – закричал он коту. – Делай! Эйн, цвей, дрей!!

И произошла невиданная вещь. Шерсть на чёрном коте встала дыбом, и он раздирающе мяукнул. Затем сжался в комок и, как пантера, махнул прямо на грудь Бенгальскому, а оттуда перескочил на голову. Урча, пухлыми лапами кот вцепился в жидкую шевелюру конферансье и, дико взвыв, в два оборота сорвал ему голову с полной шеи.

Две с половиной тысячи человек в театре вскрикнули как один. Кровь фонтанами из разорванных артерий на шее ударила вверх и залила манишку и фрак. Безглавое тело как-то нелепо загребло ногами и село на пол. В зале послышались истерические крики женщин. Кот передал голову Фаготу, тот за волосы поднял её и показал публике, и голова эта отчаянно кричала на весь театр:

– Доктора!

– Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь? – грозно спросил Фагот у плачущей головы.

– Не буду больше! – прохрипела голова.

– Ради бога, не мучьте его! – вдруг, покрывая гам, прозвучал из ложи женский голос, и маг повернул в сторону этого голоса лицо.

– Так что же, граждане, простить его, что ли? – спросил Фагот, обращаясь к залу.

– Простить! Простить! – раздались вначале отдельные и преимущественно женские голоса, а затем они слились в один хор с мужскими.

– Как прикажете, мессир? – спросил Фагот у замаскированного.

– Ну что же, – задумчиво отозвался тот, – они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну легкомысленны… ну что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их… – И громко приказал: – Наденьте голову.

Кот, прицелившись поаккуратнее, нахлобучил голову на шею, и она точно села на своё место, как будто никуда и не отлучалась.

…Курьер побежал за врачом. Бенгальского попробовали уложить на диван в уборной, но он стал отбиваться, сделался буен. Пришлось вызвать карету. Когда несчастного конферансье увезли, Римский побежал обратно на сцену и увидел, что на ней происходят новые чудеса. Да, кстати, в это ли время или немного раньше, но только маг, вместе со своим полинялым креслом, исчез со сцены, причём надо сказать, что публика совершенно этого не заметила, увлечённая теми чрезвычайными вещами, которые развернул на сцене Фагот».

Если Михаил Булгаков ушёл с диспута, когда понял, что аудитория его не понимает, то Воланд незаметно исчезает со сцены, после того как понял, что верующих среди них не найти.

Впрочем, один человек среди сидящих в зале Театра Варьете, который не забыл Бога, всё-таки был. О том, кого Булгаков изобразил в образе этого человека, надо сказать особо. Появившийся на театральной сцене Воланд разговаривает только с Фаготом, а из публики, сидящей в зале, никого не выделяет. И только женщина в ложе своей репликой: «Ради бога, не мучьте его!» – привлекла внимание Воланда. Кто же эта женщина, после восклицания которой маг повернул в сторону этого голоса лицо ?

Михаил Булгаков – известный драматург, который во второй половине тридцатых годов перешёл из МХАТа в Большой театр на должность либреттиста. Но и на премьере своих пьес в Художественном театре, и на оперных спектаклях в Большом место для автора пьес и для штатного либреттиста было в театральных ложах. (Об этом мы узнаём из дневника Елены Сергеевны.) Вместе с Булгаковым в ложах сидела и его жена. Да и она, когда одна ходила на спектакли Большого театра, тоже сидела в ложах. Поэтому за образом единственной женщины, которая, упоминая Бога, просит, чтобы прекратилась чертовщина на сцене, стоит тот единственный человек, который стал для Михаила Афанасьевича опорой в жизни, – Елена Сергеевна Булгакова.

В первой части романа «Мастер и Маргарита» больше нет эпизодов с участием Воланда.

После того как исследователи романа выяснили, что для описания бала у Воланда Михаил Булгаков воспользовался впечатлениями от бала, организованного американским послом в своей резиденции «Спасо-хаус», в телевизионных сюжетах, газетных статьях и интернет-публикациях широкое распространение получило мнение, что за образом Воланда в «Мастере и Маргарите» скрывается первый американский посол в Советском Союзе Уильям Буллит. Вот пример одной такой публикации. (Специально не называю её автора, так как подобных статей и публикаций хоть пруд пруди.)

«Вечер 24 апреля 1935 года. Гости съезжаются в старый особняк Спасо-хаус на весенний бал. Устроитель – первый американский посол в Советской России Уильям Буллит. На приёме, помимо американцев, весь высший партийный и руководящий «свет». Нет разве что только Сталина. Ещё живы Тухачевский и Мейерхольд, Бухарин и Радек.

Все в сборе. Всё готово. В зале в угловые вольеры выпущены животные, которых привезли из Московского зоопарка, живые берёзы в столовой распустили листья точно в срок, под потолком над сеткой летают попугаи и зяблики, которых тоже взяли из зоопарка. Бассейн наполнен шампанским, стены украшены розами, а на столах выставлены вазы с тысячами тюльпанов, привезённых из Финляндии. Играет пражский оркестр, как раз находящийся на гастролях в Москве. Красиво, роскошно, щедро.

Праздник продолжается на втором этаже особняка. Шашлык по-кавказски, советский маршал танцует лезгинку с балериной Большого театра, карточные фокусы показывает французский лётчик (кстати, это был Антуан де Сент-Экзюпери).

На этот же бал приглашён Михаил Булгаков с супругой. Так случилось, что писатель оказался среди той самой элиты, которая его недолюбливала. Своим метким писательским глазом смотрит он на всё это «американское великолепие» в стиснутой правилами и рамками России. Здесь было так, как говорила советская пропаганда о враждебном заокеанском образе жизни.

Но не только бал предстал перед Булгаковым в его идеальном воплощении. Но и в образ дьявола добавились реалистичные штрихи. Воланд – он же Буллит! Могущественный и озорной искуситель, обаятельный и непредсказуемый, «свой» в великосветской компании и одинокий по жизни, естественный в блеске роскоши и доброжелательный к многочисленной свите.

А ещё обладающий магическим взглядом. Всё это было присуще американскому послу. И все эти черты «очеловечили» Воланда. Исследователи творчества Булгакова прямо заявляли: именно посол и стал одним из главных героев самого мистического и загадочного романа писателя».

Однако текст более ранней редакции романа, которая носит название «Великий канцлер» и над которой писатель работал с 1932 до осени 1934 года, свидетельствует, что Уильям Буллит никакого отношения к булгаковскому Воланду иметь не может. Смерть предателя-барона – это главное событие бала в романе «Мастер и Маргарита», и Воланд появляется среди гостей только для того, чтобы после краткого разговора с бывшим бароном Майгелем в отношении барона был приведён в исполнение смертный приговор. Но в «Великом канцлере» предатель-барон тоже погибает после разговора с Воландом. Как я уже писал, на некоторых листах рукописи «Великого канцлера» писатель проставил даты, и эти даты свидетельствуют, что эпизод с убийством барона, был написан Михаилом Булгаковым 16 ноября 1933 года. То есть событие, зашифрованное и в «Великом канцлере», и в «Мастере и Маргарите» как бал у Воланда, произошло ещё до того, как американский посол приехал в Москву. А это значит, что в романе, основанном на реальных событиях, Уильям Буллит никакого отношения к Воланду иметь не может. Во второй части романа «Мастер и Маргарита» за образом Воланда стоит всесильный человек Глеб Бокий.

Единственным и вполне объяснимым исключением, когда в полной рукописной и окончательной редакции романа за образом Воланда из второй части стоит не Глеб Бокий, а Сталин, является игра Воланда в шахматы с котом. Но ранее уже обращал ваше внимание, что, в отличие от «Мастера и Маргариты», в «Великом канцлере» шахматная игра идёт не живыми фигурами, а золотыми. К тому же в «Великом канцлере» Воланд с котом во время шахматной партии обмениваются малозначимыми репликами, в то время как в «Мастере и Маргарите» за их разговором скрывается содержание телефонного разговора Сталина с Борисом Пастернаком. То есть в «Великом канцлере» в «шахматы» с Пастернаком играет Глеб Бокий, а в «Мастере и Маргарите» – уже Сталин. То, что в двух аналогичных эпизодах из различных редакций романа у Воланда разные прототипы, имеет простое объяснение: Сталин позвонил Пастернаку почти через полгода после того, как Михаил Булгаков уже описал в «Великом канцлере» шахматную партию между котом и Воландом. А, после того как разговор состоялся, наиболее удобным местом для отображения этого разговора на страницах романа была шахматная партия, в которой надо было только золотые фигуры заменить на живых людей и дополнить диалог между Воландом и котом фразами, передающими смысл разговора Сталина с Борисом Пастернаком. Правда, нарушался шифр романа, по которому во всех эпизодах второй части за образом Воланда стоит Бокий. Чтобы читатели смогли догадаться, что шифр романа нарушен неслучайно и что в этом эпизоде «Мастера и Маргариты» зашифрован телефонный разговор Сталина и Пастернака, Булгаков заставил кота искать под кроватью лягушку из стихотворения Анны Ахматовой.

Доказательством, что за образом Воланда скрывается не посол Уильям Буллит, а чекист Глеб Бокий, может служить тот факт, что в «Великом канцлере» у дверей спальни Михаила Берлиоза, которую Воланд превратил в свой кабинет, охрану несёт фиолетовый стражник с алебардой, то есть гэпэушник, в то время как охрану американского посольства несли морские пехотинцы. Процитирую отрывок из «Великого канцлера»:

«Но, несмотря на его неприглядный вид, толпа расступилась, и Коровьев подошёл к Маргарите, по обыкновению слегка валяя дурака.

Приветствовал, выкинув какую-то штучку пальцами, взял под руку и повёл в зал. Но тон Коровьева, когда он, наклонившись к уху Маргариты, зашептал гнусаво, был чрезвычайно серьёзен:

– Поцелуйте руку, назовите его «мессир», отвечайте только на вопросы и сами вопросов не задавайте.

После бальных огней Маргарите показалось, что темноватая пещера глянула на неё. Некто в фиолетовом наряде откинул алебарду и пропустил в кабинет».

Ранее цитировавшаяся в этом исследовании сводка ОГПУ от 28 февраля 1929 года содержала сообщение от секретного агента, что «Булгаков написал роман, который читал в некотором обществе, там ему говорили, что в таком виде не пропустят, так как он крайне резок с выпадами, тогда он его переделал и думает опубликовать, а в первоначальной редакции пустить в качестве рукописи в общество». А это значит, в 1929 году роман в том виде, как его изначально задумал Михаил Булгаков, был уже написан. Что же заставило Михаила Афанасьевича взяться за написание «Великого канцлера», в котором рассказ о гонениях на Русскую Православную Церковь дополняется главами, в которых за образом Воланда скрывается начальник Специального отдела ОГПУ Глеб Бокий?

Новые эпизоды, которые писатель вставил в уже готовый роман, логично продолжили тему гонений на Церковь. Дело в том, что слова «великий канцлер», которые дали название одной из редакций романа, это не простые слова. В Германии и в Австрии премьер-министра называют просто канцлером. В Великобритании министр финансов – это лорд-канцлер казначейства. Но словосочетание «великий канцлер» никакого отношения к правительственным должностям не имеет. Там, где перед должностью стоит слово «великий», – великий мастер, великий канцлер, великий архивист, великий казначей, – это офицерские должности в масонских ложах.

В многочисленных статьях о Глебе Бокии, которые появились в последние годы, руководителя Спецотдела называют главным шифровальщиком, самым загадочным чекистом, масоном, самым «паранормальным» комиссаром НКВД. Текст «Мастера и Маргариты» подсказывает, что оправданно называют. Вот что пишет о Глебе Бокии и руководимом им отделе Александр Щербаков на портале «Проза. ру»:

«Что только ни вменялось этому засекреченному отделу. Некоторые исследователи считают, что чекисты этого отдела изучали паранормальные явления, загадочные случае и т. д. Доподлинно известно, что спецотдел занимался разработкой ядов, действующих на психику людей и заставляющих их дать признательные показания, а также ядов для устранения неугодных. Кроме того, в составе спецотдела якобы существовала парапсихологическая лаборатория, а чекисты отдела изучали деятельность мистиков и экстрасенсов, предсказателей».

Нет ничего удивительного, что спецслужбы изучают деятельность мистиков, экстрасенсов и предсказателей. Научиться читать чужие мысли мечтает любая спецслужба любой страны. Удивительно то, что Михаил Булгаков тоже интересовался таким паранормальным явлением, как чтение чужих мыслей, и даже что-то по этому поводу написал. Но об этой рукописи мало что пишут исследователи творчества Михаила Афанасьевича – вернее сказать, совсем не пишут, и связано это с тем, что текст этой рукописи нам неизвестен. Однако в том, что рукопись Булгакова о чтении мыслей когда-то существовала, свидетельствует статья Виталия Шенталинского в 10-м номере журнала «Новый мир» за 1997 год. В этой статье, кроме доносов, которые мы разбирали ранее, автор приводит список того, что было изъято у писателя во время обыска в мае 1926 года.

«…что именно в точности было изъято и доставлено в ОГПУ, об этом мы узнаём лишь сейчас – из протокола обыска. Врачёв (сотрудник ОГПУ, производивший обыск. – А.Р. ) явно был проинструктирован заранее: из всего вороха бумаг отобрали только «Собачье сердце» – два экземпляра, перепечатанные на машинке, три тетради дневников за 1921–1925 годы, рукопись под названием «Чтение мыслей» да ещё два чужих стихотворных текста: «Послание евангелисту Демьяну Бедному» и пародию Веры Инбер на Есенина – образцы самиздата тех лет».

Видимо, из-за рукописи «Чтение мыслей» Глеб Бокий обратил внимание на писателя и драматурга Михаила Булгакова. Ведь, получив от Булгакова вместе с письмом в правительство ещё и отрывок из романа, который его просили передать Сталину, Глеб Иванович и шагу бы не сделал, не ознакомившись с имеющимися в распоряжении ОГПУ материалами на человека, который столь бесцеремонно обратился к нему с необычной просьбой. Вполне возможно, что булгаковская рукопись о чтении мыслей попала на стол начальника Специального отдела сразу после обыска в квартире Михаила Афанасьевича в мае 1926 года. В этом случае именно Глеб Бокий распорядился приставить Елену Сергеевну Шиловскую к Михаилу Булгакову, когда в начале 1929 года после беседы Сталина с украинскими писателями в агентурную сеть было дано распоряжение собрать дополнительные сведения об авторе пьесы «Дни Турбиных». Он же – Глеб Бокий – мог предложить Елене Сергеевне передать отрывок из романа Сталину. То есть Елена Сергеевна неслучайно пришла в голову мысль отправить письмо в правительство и отрывок из романа Сталину через Глеба Бокия. Так же как Низа давно сотрудничала с Афранием, так и Елена Сергеевна, видимо, давно сотрудничала со Специальным отделом ОГПУ, где собирали досье на советскую элиту.

В ноябре 2010 М.О. Чудакова выступала с докладом на читательской конференции в московском музее М.А. Булгакова, и её доклад был опубликован в сборнике материалов этих чтений. Вот что было сказано в том докладе про Елену Сергеевну:

«Она была женщиной невероятного обаяния, и с ней мужчинам, даже чекистам, трудно было считаться. Всё началось, я думаю, с внешней разведки. Ведь в 20-е годы она без конца ездила в буржуазную Латвию. Просто так никто бы ей ездить не позволил. Возможно, она выполняла какие-то задания, и к этому можно отнестись снисходительно. Это не охота на людей у себя дома».

Но вернёмся к Глебу Бокию. Интересно пишет о Глебе Ивановиче Олег Шишкин, чья статья о разработанных Спецотделом шифрах ранее уже цитировалась. Продолжу цитирование той статьи:

«Отдел Бокия ведал и допуском лиц к документам и информации разной секретности – и сам эти уровни устанавливал. Такая работа требовала проверки всех, кто получал возможность пользоваться тайной информацией, а это стало причиной сбора различных досье и установочных материалов, что стекались в спецотдел. Глава спецотдела оказался посвящённым во все щекотливые вопросы.

Но в 1937 году в Центральном аппарате разразился скандал. В учреждении Бокия было особое подразделение – химическая лаборатория. Она выполняла различные заказы других отделов, связанные не только с токсичными и иными веществами, но и работы из области наук, с химией не имеющими ничего общего. Одним из её сотрудников оказался Александр Васильевич Барченко, врач, гипнотизёр и первый советский экстрасенс – словом, человек экстраординарной судьбы, которого иной раз обвиняют в крушении карьеры Глеба Бокия.

Так что же произошло? Вот как передаёт Ямщикова (с ней Бокий учился когда-то в Горном институте. – А.Р. ) свой диалог с главой спецотдела ОГПУ Глебом Бокием, относящийся к середине 20-х годов: “Шамбала ускользает от меня, как мираж” Эта таинственная Шамбала кажется одной из утопий Блаватской и Рериха, однако в судьбоносных допросах Бокия она присутствует тоже».

Шамбала для влиятельного чекиста была ещё и символом революции в Азии. Его наставник Александр Барченко считал: «Агарта-Шамбала является идейной вдохновительницей всех великих Центрально-Азиатских восстаний против колониального империализма Европы. Вплоть до восстания сикхов, сипаев и тайпинов».

Вспоминая свои отношения с Барченко, Бокий говорил: «…к деятельности масонской организации меня привлёк в 1925 году Барченко при обстоятельствах, о которых я уже показывал на предшествующем допросе». Созданное Барченко тайное общество «Единое трудовое братство» пополнялось особыми членами: сотрудниками спецотдела ОГПУ Бокия, а также рядом высокопоставленных советских чиновников.

Уставом братства стал требник общества «Единое трудовое содружество», написанный во время революции мистиком Георгием Гурджиевым (1880–1949), эмигрировавшим в Европу в 1920 году. В некоторых публикациях возникают сомнения: а существовало ли действительно такое общество, не инсинуация ли это НКВД, проводившего дознание в 1937 году?

Показаниями Бокия всё это подтверждается. Бывший глава спецотдела говорил: «Я, не отказываясь от намерения войти в контакт с обладателями «Древней науки», организовал из числа сотрудников спецотдела кружок по ознакомлению с «Древней наукой». Кружок этот работал под руководством Барченко и являлся зародышем нашего масонского общества».

Во время первого допроса, а он длился двое суток, Бокию в «шапке» документа обвинение не предъявлялось, и он выступал как подозреваемый или даже как свидетель. Прошение на арест Бокия было направлено только 7 июня, а одобрено 8 июня 1937 года.

Текст прошения о санкции на арест впечатляет: «Тов. Ежову. Прошу санкционировать арест гр-на Бокия Глеба Ивановича. Бокий Г.И., член ВКП(б), начальник ГУГБ, состоял членом к-р масонской организации «Единое трудовое братство», занимавшейся шпионажем в пользу Англии. Кроме этого, Бокий Г.И. являлся организатором антисоветского спиритического кружка, устраивавшего тайные сеансы «предсказаний событий».

Глеб Иванович Бокий не занимался шпионажем в пользу Англии, так как в 1956 году и он, и Барченко были реабилитированы. А вот то, что существовал некий кружок, устраивающий тайные сеансы предсказания событий, подтверждается текстом романа Михаила Булгакова.

Что изначально представлял собой тот «кружок», о котором говорится в просьбе дать санкцию на арест Глеба Бокия, ясно видно из показаний начальника 2-го отделения Спецотдела НКВД Н.В. Клименкова. На допросе 29 сентября 1938 года Клименков рассказал, что «кружок» собирался в выходные дни на даче ОГПУ в посёлке Кучино под Москвой, где с 1921 года существовала созданная Бокием так называемая Дачная коммуна. Существование её тщательно скрывалось от сотрудников отдела, и знали об этом только приближённые Глеба Бокия. Клименков на допросе говорил следующее:

«При первом моём посещении «Дачной коммуны» мне объявили её порядки, что накануне каждого выходного дня каждый член «коммуны» выезжает на дачу и, приехав туда, обязан выполнять все установленные «батькой Бокием» правила.

На дачу съезжались участники «коммуны» с жёнами. Вместе с этим приглашались и посторонние, в том числе и женщины из проституток.

«Правила» эти сводились к следующему: участники, прибыв на выходной день на дачу, пьянствовали весь выходной день и ночь под следующий рабочий день.

Эти пьяные оргии очень часто сопровождались драками, переходящими в общую свалку. Причиной этих драк, как правило, было то, что мужья замечали разврат своих жён с присутствующими здесь же мужчинами, выполняющими «правила батьки Бокия».

«Правила» в этом случае были таковы. На даче всё время топилась баня. По указанию Бокия после изрядной выпивки партиями направлялись в баню, где открыто занимались групповым половым развратом.

Пьянки, как правило, сопровождались доходящим до дикости хулиганством и издевательством друг над другом. Спящих в пьяном виде часто «хоронили» живыми, однажды решили похоронить, кажется, Филиппова и чуть его не засыпали в яме живого. Всё это делалось при поповском облачении, которое специально для дачи было привезено из Соловков. Обычно двое-трое наряжались в это поповское платье, и начиналось «пьяное богослужение».

Показания начальника 2-го отделения Спецотдела наводят на мысль, что в главе «Шабаш» из «Великого канцлера» Маргарита находится среди членов этой коммуны.

«Гроздья винограда появились перед Маргаритой на столике, и она расхохоталась – ножкой вазы служил золотой фаллос. Хохоча, Маргарита тронула его, и он ожил в её руке. Заливаясь хохотом и отплёвываясь, Маргарита отдёрнула руку. Тут подсели с двух сторон. Один мохнатый с горящими глазами прильнул к левому уху и зашептал обольстительные непристойности, другой – фрачник – привалился к правому боку и стал нежно обнимать за талию. Девчонка уселась на корточки перед Маргаритой, начала целовать её колени.

– Ах, весело! Ах, весело! – кричала Маргарита. – И всё забудешь. Молчи, болван! – говорила она тому, который шептал, и зажимала ему горячий рот, но в то же время сама подставляла ухо».

Обязательное для всех членов коммуны посещение бани было прописано в уставе коммуны как приближение к природе. Но «приближались» участники коммуны к природе и более естественным способом. В тёплое время года они обрабатывали на даче огород, но делали это без одежды, чем очень смущали местных жителей. Видимо, именно поэтому в полной рукописной и в окончательной редакции романа Маргарита голая встречает гостей, приглашённых на бал к Воланду. И она же в подвальчике у Мастера, бросившись открывать Азазелло дверь, говорит, что плевала она на то, что кто-то увидит её голой.

«…в этот самый момент в оконце послышался носовой голос:

– Мир вам.

Мастер вздрогнул, а привыкшая уже к необыкновенному Маргарита вскричала:

– Да это Азазелло! Ах, как это мило, как это хорошо! – и шепнув мастеру: – Вот видишь, видишь, нас не оставляют! – бросилась открывать.

– Ты хоть запахнись, – крикнул ей вслед мастер.

– Плевала я на это, – ответила Маргарита уже из коридорчика».

К концу 1925 года число членов «Коммуны Бокия» увеличилось настолько, что она стала терять свой конспиративный характер, и к началу тридцатых годом «кружковцы» поутихли. Связано это было ещё и с тем, что начальник Спецотдела всерьёз увлёкся оккультизмом.

Произнесённая Глебом Бокием в разговоре с Ямщиковой фраза, что Шамбала ускользает от него, как мираж, запомнилась ей потому, что во второй половине 1920-х годов у Спецотдела были большие планы по разгадке тайн Тибета, но осуществить задуманное помешал начальник Иностранного отдела ОГПУ Трилиссер. Ему удалось доказать, что всеми иностранными экспедициями и любыми операциями за пределами Советской России должен руководить исключительно ИНО-отдел ОГПУ, а Спецотдел не должен заниматься организацией подобных экспедиций. Политбюро и ЦК партии поддержали мнение Трилиссера, и уже другие люди организовали экспедицию в центр Азии. Лицом этой экспедиции стал художник Николай Рерих. По точному выражению Ямщиковой, Шамбала, изучением которой собирался заняться начальник Спецотдела, поманила Глеба Бокия и… ускользнула.

После того как Бокия отодвинули от изучения загадочной Шамбалы, его подручный Александр Барченко увлёк начальника новой идеей. Барченко уверял, что телепатия вполне реальна, а чтение мыслей и их внушение на расстоянии со временем станут обыденностью. И это не могло не заинтересовать начальника отдела, перед которым поставлена задача расшифровывать чужие секретные сообщения и надёжно зашифровывать свои. Глеб Бокий добился, чтобы проведение исследований по этому направлению было профинансировано. Но если ставится задача, к примеру, передать мысль на расстояние или прочитать чьи-либо мысли, то ясно, что работать надо с теми, кто считает, что он наделён такими способностями. Поэтому всякого рода шаманов, прорицателей, ясновидящих, гипнотизёров и прочих медиумов стали выискивать по всей стране, чтобы изучить их практики и опыт.

Обратите внимание: в дневнике Елены Сергеевны назван врач, лечивший гипнозом Михаила Булгакова от приступов страха, – доктор Берг. Но Елена Сергеевна не пишет, откуда ей стало известно об этом враче, практикующем столь необычные методы лечения. В ответе из Интернета по поводу гипнотизёра с фамилией Берг сказано, что книга «Гипноз в хирургии» некоего Семёна Мироновича Берга из госпитальной хирургической клиники Крымского университета была издана в 1925 году в Харькове издательством «Научная мысль». Возможно, именно Семёна Мироновича Берга Спецотдел направил к Михаилу Булгакову, чтобы он помог писателю преодолеть возникший у него в 1934 году страх. Ведь американские дипломаты приехали в Москву в конце 1933 года, и для ОГПУ 1934 и 1935 годы должны были быть годами наиболее активных действий.

Мы подошли к той тайне романа, которая, с тех пор как стало известно имя прототипа барона Майгеля из «Мастера и Маргариты» и барона фон Майзеля из «Великого канцлера», не даёт покоя исследователям творчества Михаила Булгакова. Эту тайну можно сформулировать так: «Как удалось писателю Булгакову в 1933 году убийством бывшего барона фон Майзеля на страницах «Великого канцлера» предсказать смерть его прототипа, бывшего барона Бориса Штейгера, который был расстрелян 16 декабря 1937 года? Ведь разница в сроках исполнения приговора на страницах одной из редакций булгаковского романа и в реальной жизни составляет целых четыре года! То есть Борис Штейгер спокойно жил, шутил, ходил на службу, но не знал, что в романе «Великий канцлер» ему уже не только вынесен, но и приведён в исполнение смертный приговор».

Борис Штейгер – личность достаточно загадочная. Вот что пишет об этом человеке Владимир Лакшин в своей книге «Булгакиада»:

«В прошлом белый офицер, человек с изысканными манерами и рискованным остроумием, барон Штейгер после революции стал помощником Флоринского, заведующего Отделом печати при наркоминделе Чичерине. К удивлению многих, Штейгер, знавший несколько иностранных языков, жил рассеянной светской жизнью, считался незаменимым собеседником на дипломатических обедах и ужинах, переносил сплетни из посольства в посольство, а заодно посещал с охотой дома московской аристократической и писательской публики, где мог встречаться с Булгаковым. (С Булгаковым он действительно встречался, но не в домах у московских писателей, где Михаил Афанасьевич был редким гостем, а у американских дипломатов. – А.Р. ) Его считали хоть и добродушным, но несомненным соглядатаем, чего он, впрочем, почти не скрывал, заявляя и легкой грассировкой: «Я резидент… ммм… одной могущественной державы».

О том, что Борис Штейгер обо всём сообщает в ОГПУ, знали многие. В дневнике Елены Сергеевны есть такая запись от 3 мая 1935 года:

«Первого мы днём высыпались, а вечером, когда приехал Боолен, поехали кругом через набережную в центр (смотрели иллюминацию).

У Уайли было человек тридцать. Среди них – весёлый турецкий посол, какой-то французский писатель, только что прилетевший в Союз, и конечно, барон Штейгер – непременная принадлежность таких вечеров, «наше домашнее ГПУ», как зовёт его, говорят, жена Бубнова».

В книге Г.А. Лесскиса и К.Н. Аратовой «Москва – Ершалаим. Путеводитель по роману М. Булгакова «Мастер и Маргарита» о бароне Штейгере мы читаем:

«Барон был «доверенным лицом» Авеля Енукидзе и шёл по делу Енукидзе, начатому в конце 1937 года. Был расстрелян вместе с А. Енукидзе, Л. Караханом, И. Орахелашвили, Б. Шеболдиным по обвинению в измене родине и «систематическом шпионаже в пользу одного из иностранных государств». Однако, в отличие от других, упомянутых в этом перечне, не был посмертно реабилитирован. Из чего делается вывод, что Штейгер был двойным агентом. Это подтверждается и секретным сообщением от 28 апреля 1937 г. Лоя У. Хендерсона, поверенного по делам, государственному секретарю США:

«Сэр, имею честь доложить, что Борис С. Штейгер, который в течение многих лет был одним из главных связующих звеньев между членами дипломатического корпуса и Кремлём, по-видимому, был арестован 17 апреля 1937 года. Исчезновение г-на Штейгера, к сожалению, означает для посольства потерю одного из самых важных советских агентов».

Теперь, когда сообщение Хендерсона подтверждает, что Борис Штейгер, помимо отчётов в ОГПУ, передавал информацию американцам и был для сотрудников посольства одним из «самых важных советских агентов», можно сделать некоторые предположения, почему Михаил Булгаков «предвидел» смерть этого человека. Видимо, в ОГПУ ещё до начала спецоперации знали, что Борис Штейгер работает на американскую разведку. Да он, судя по тем сведениям, которые о нём собрал и опубликовал Владимир Лакшин, это не очень-то и скрывал. Плохо скрываемое удивление, с которым на страницах романа барон смотрит на гостей Воланда и в «Великом канцлере», и в «Мастере и Маргарите», говорит о том, что Бориса Штейгера однажды пригласили на заседание организации «Единое трудовое братство», которая выросла из «дачного кружка». Среди тех, кого Борис Штейгер увидел на этом заседании, была и Елена Сергеевна.

Видимо, Спецотделу было важно, чтобы в американском посольстве с вниманием отнеслись к Елене Сергеевне Булгаковой, которая в скором времени заведёт знакомство с сотрудниками американского посольства и с послом. Информация о том, что Борис Штейгер видел Елену Сергеевну на том заседании, куда его пригласили, должна была укрепить доверие к ней со стороны американских дипломатов. А чтобы усилить интерес американцев к Елене Сергеевне, на заседании «Единого трудового братства» ей оказывалось особое внимание и почтение. Думаю, что какое-то постановочное убийство, в котором принял участие Борис Штейгер, тоже было. Это постановочное убийство должно было подсказать американцам, что тайное общество, о котором им сообщает Борис Штейгер, – масонская ложа.

Информации по масонству в Интернете много, но она в большинстве своём носит общий характер. Более конкретные сведения о масонских ритуалах приведены в статье, опубликованной на портале «Путешествия». Автором статьи является Антон Чеклуев, и он представляется читателям как человек, «который постигал культуру вольных каменщиков». Так как информационный портал называется «Путешествия», то после традиционных заверений, что масоны – за всё хорошее против всего плохого, Чеклуев разъясняет, как попасть на экскурсию в масонскую ложу в те дни, когда там не происходят собрания. То есть человек, что называется, в теме. Вот что написано в той статье:

«Посвящаемые в мастера масоны разыгрывали сцену, представляя себя в роли Хирама, погибающего от рук заговорщиков. (По легенде, Хирам Абифф, руководивший строительством храма Соломона и негласный основатель масонства, был убит тремя завистливыми подмастерьями за отказ выдать тайный пароль – «слово мастера». – А.Р. ) Его тело «хоронили», а после «воскрешали» с помощью особого рукопожатия».

То, что кратко описано в статье человека, постигшего культуру вольных каменщиков, напоминает «дачные развлечения», о которых в сентябре 1938 года рассказал на допросе начальник 2-го отделения Спецотдела НКВД Н.В. Клименков. На даче в Кучине тоже была забава «хоронить» живых людей, и одного такого «покойника» чуть не закопали живьем. Причём «весёлые» похороны на даче в Кучине появились в середине двадцатых годов, то есть как раз в то время, когда, согласно показаниям Глеба Бокия, из числа сотрудников Спецотдела был организован кружок по ознакомлению с «древней наукой».

Но в описанном ритуале посвящения в мастера интересно то, что в масонских ложах постановочное убийство человека группой заговорщиков – дело вполне обычное, раз это «убийство» разыгрывают с участием тех, кто получает третий масонский градус – становится мастером. Об этом масонском ритуале, конечно, знал Александр Барченко, который являлся организатором «Единого трудового братства». Ведь Барченко ещё до знакомства с Глебом Бокием был принят в масонское братство, поэтому имел опыт масонской работы.

Масонство допускает изменение ритуала, и масонская ложа, созданная Барченко из сотрудников Бокия и близких к нему лиц, отличалась, видимо, тем, что если в обычной ложе «убивали» Хирама, то у Барченко – Бокия ритуал изменился, и на собрание ложи приглашали, а затем ритуально «убивали» кого-то из приглашённых, предсказывая его скорую смерть. Подобное нововведение в масонский ритуал могло быть отголоском недавно закончившейся Гражданской войны и постоянно идущих в стране «чисток». Но если в обычной масонской ложе для организации инсценировки никаких «древних знаний» не требовалось, то у Барченко – Бокия, где ритуал являлся предвестником реальных событий, нельзя было обойтись без шаманов и прочих экстрасенсов, что придавало особый колорит разыгрываемому действу. Видимо, подобный постановочный ритуал был совершён и над Борисом Штейгером, о чём в иносказательной форме рассказал Михаил Булгаков в тексте «Великого канцлера»:

«Внутри Маргариты оборвалось что-то, но ужас она не испытывала, а скорее чувство жуткого веселья. Впервые при ней с таким искусством и хладнокровием зарезали человека».

Более подробно об этом ритуале можно было бы узнать из тех глав «Великого канцлера», которые Булгаков 10 октября 1933 года зачитывал своим гостям, среди которых была и Анна Ахматова. Но эти главы «Великого канцлера» писатель через несколько дней сжёг, а рукописи, к сожалению, сгорают без следа.

Было ли ритуальное убийство бывшего барона Бориса Штейгера на заседании «Единого трудового братства», или Михаил Булгаков включил эти сцены в редакции «Великого канцлера» и «Мастера и Маргариты» только затем, чтобы показать масонских характер тайного общества, основанного Барченко и Бокием, определённо сказать нельзя. Но неопровержимым является тот факт, что на том собрании тайного общества особое внимание оказывалось Елене Сергеевне. Ведь Воланд после бала дарит Маргарите небольшую золотую подкову, усыпанную алмазами. Подкова, как известно, символ будущей удачи и успеха, поэтому после посещения Еленой Сергеевной собрания той организации, на которую её специально пригласили, невидимые силы должны теперь Елене Сергеевне помогать. И помощь эта к ней придёт, когда американцы от Бориса Штейгера узнают, каким уважением она пользуется среди членов некоей тайной масонской организации, в которую входят представители власти и силовых структур.

В эпизоде романа, когда Азазелло приглашает Маргариту к одному иностранцу и передаёт ей волшебный крем, зашифровано привлечение Елены Сергеевны к спецоперации по овладению американскими дипломатическими кодами. Однако, по вполне понятным причинам, никаких других подробностей этой спецоперации в тексте «Мастера и Маргариты» не приводится. Михаил Афанасьевич, скорее всего, никаких подробностей и не знал, а если бы и знал, то всё равно не стал бы о них писать на страницах романа, так как предостерегающие слова всесильного человека из сюжета ненаписанной пьесы писатель хорошо запомнил.

В тексте романа через образ Иды Геркуловны Ворс Булгаков оставил только слабые намёки, что роль Елены Сергеевны в спецоперации как-то связана с золотом и драгоценностями. Видимо, на собрании тайного общества, куда пригласили и Бориса Штейгера, и Елену Булгакову, кто-то шепнул бывшему барону, что через Елену Сергеевну можно обзавестись и валютой, и золотом, и драгоценностями. Этой информации оказалось достаточно, чтобы американские дипломаты в будущем проявили интерес к жене известного советского драматурга, а Борис Штейгер, рассказавший об этом американцам, тем самым подписал себе смертный приговор. Поэтому в тексте «Великого канцлера» Маргарита впервые наблюдает, как на её глазах зарезали человека. То есть бал у Воланда – это зашифрованная в романе подготовка к спецоперации.

До декабря 1933 года дипломатических отношений между Россией и США не было, а значит, в Москве не было и американского посольства. В таких случаях резидентом разведки является корреспондент одной из газет, который в своей профессиональной деятельности может и ездить по стране, и встречаться с людьми. После установления дипломатических отношений резидента-журналиста обычно отзывают, и резидентура работает под крышей посольства. В этом плане интересен визит журналиста Лайонса, который перед возвращением в Америку решил встретиться с Михаилом Булгаковыми, чтобы получить права на «Турбиных». Произошло это через несколько дней после открытия в Москве американского посольства.

«3 января (1934 года. – А.Р. ).

Вечером американский журналист Лайонс со своим астрономическим спутником – Жуховицким. Им очень хочется, чтобы М.А. порвал свои деловые отношения с издательством Фишера, которое действительно маринует пьесы М.А., и передал права на «Турбиных» Лайонсу. М.А. не любит таких разговоров, нервничал.

Жуховицкий за ужином:

– Не то вы делаете, Михаил Афанасьевич, не то! Вам бы надо с бригадой на какой-нибудь завод или на Беломорский канал. Взяли бы с собой таких молодцов, которые всё равно писать не могут, зато ваши чемоданы бы носили…

– Я не то что на Беломорский канал – в Малаховку не поеду, так я устал».

«8 января

Ужин у Лайонса – почти роскошный. Жена его говорит на ломаном русском языке. Музыкальна, играла на гитаре и пела, между прочим, песенки из «Турбиных» – по-английски.

Днём я обнаружила в архиве нашем, что договор на «Турбиных» с Фишером закончился, и М.А., при бешеном ликовании Жуховицкого, подписал соглашение на «Турбиных» с Лайонсом.

– Вот поедете за границу, – возбуждённо стал говорить Жуховицкий. – Только без Елены Сергеевны!..

– Вот крест, – тут Миша истово перекрестился, почему-то католическим крестом, – что без Елены Сергеевны не поеду! Даже если мне в руки паспорт вложат.

– Но почему?!

– Потому, что привык по заграницам с Еленой Сергеевной ездить. А кроме того, принципиально не хочу быть в положении человека, которому нужно оставлять заложников за себя.

– Вы не современный человек, Михаил Афанасьевич».

«15 января

Вечером М.А. дежурил на «Хозяйке гостиницы».

Потом у нас ужинали; Лайонс с женой и Жуховицкий. Этот пытался уговорить М.А. подписать договор на «Мольера», но М.А. отказался – есть с Фишером».

Странно, что американский журналист, долгое время проработавший в Москве, перед самым отъездом вдруг заинтересовался Михаилом Булгаковым, чья пьеса «Дни Турбиных» уже не один год с успехом шла на сцене МХАТа. Возможно, что американский посол, который вскоре понял, что без чёрного рынка обмена валюты ему не обойтись, напоследок попросил Лайонса собрать подробные сведения и о Елене Сергеевне, и о Михаиле Афанасьевиче, для чего к ним домой и пришёл отъезжающий на родину американский журналист. Визит был неожиданным, поэтому передать права на «Турбиных» Михаил Афанасьевич отказался, сославшись на то, что права переданы Фишеру.

Сразу после заключения брака с Михаилом Булгаковым Елена Сергеевна возложила на себя обязанности вести финансовые дела мужа. Поэтому очень странно, что она не помнила, что договор с Фишером, который, по её словам, «действительно маринует пьесы М.А.», закончился. Видимо, ей рекомендовали продолжить контакт с Лайонсом, поэтому 8 января она «обнаружила, …что договор на «Турбиных» с Фишером закончился», и это было поводом прийти к Лайонсу, чтобы подписать соглашение на «Турбиных». Однако подписывать аналогичное соглашение на пьесу «Мольер» Булгаков отказался, мотивируя это тем, что на эту пьесу есть договор с Фишером.

То есть замысел чекистов оправдался. Информация, которая была подброшена Борису Штейгеру, американцев заинтересовала, и началось медленное сближение Елены Сергеевны с сотрудниками американского посольства.

Маргарита требует только одну награду за то, что она согласилась быть королевой на балу у Воланда:

«Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера».

Требование Маргариты, чтобы ей вернули Мастера, есть во всех редакциях романа, где описан бал у Сатаны. Это говорит о том, что Михаил Булгаков был включён в состав участников спецоперации по требованию Елены Сергеевны ещё тогда, когда она носила фамилию Шиловская. Глеб Бокий лишь утвердил этот выбор.

Согласно тексту романа, Михаил Афанасьевич не присутствовал на оккультном ритуале «убийства» предателя-барона, так как уже после бала извлечённый из клиники профессора Стравинского Мастер увидел Маргариту в компании Воланда. Позднее, будучи уже женой Булгакова, Елена Сергеевна рассказала мужу, чему была свидетельницей на том собрании тайного общества, где вместе с ней был и Борис Штейгер. Видимо, рассказала специально, чтобы у писателя не было сомнений, что целью операции Спецотдела является разоблачение Штейгера и тех, от кого он получает информацию, которая интересует иностранную разведку. А Михаил Булгаков, несмотря на предостережения Бокия никому не рассказывать, что ему станет известно о деятельности Спецотдела, счёл возможным не только литературно обработать рассказ жены и вставить его в текст «Великого канцлера», не подозревая, что её рассказ имеет отношение к предстоящей операции ОГПУ, но и зачитать его своим друзьям. В 1933 году у Булгакова и в мыслях не было, что роман о великом канцлере, то есть о всесильном человеке, который руководит тайным обществом, можно будет опубликовать. Вместо права на публикацию у писателя было право, не опасаясь обысков и арестов, писать на любые темы, но писать только для себя. Что, в общем-то, Булгаков и делал, нарушив этот запрет только один раз: в тот вечер, когда к нему в гости пришла Анна Ахматова.

Михаил Булгаков и Елена Сергеевна знали о существовании «Единого трудового братства», но текст «Мастера и Маргариты» свидетельствует, что Елена Сергеевна – а следовательно, и Михаил Булгаков – не разделяли убеждения тех, что входил в это тайное масонское общество. Обратимся к тексту романа:

«– А, милейший барон Майгель, – приветливо улыбаясь, обратился Воланд к гостю, у которого глаза вылезли на лоб. – Я счастлив рекомендовать вам, – обратился Воланд к гостям, – почтеннейшего барона Майгеля, служащего Зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы.

Тут Маргарита замерла, потому что узнала вдруг этого Майгеля. Он несколько раз попадался ей в театрах Москвы и в ресторанах. «Позвольте… – подумала Маргарита, – он, стало быть, что ли, тоже умер?» Но дело тут же разъяснилось.

– Милый барон, – продолжал Воланд радостно улыбаясь, – был так очарователен, что, узнав о моём приезде в Москву, тотчас позвонил мне, предлагая свои услуги по своей специальности, то есть по ознакомлению с достопримечательностями. Само собою разумеется, я был счастлив пригласить его к себе.

В это время Маргарита видела, как Азазелло передал блюдо с черепом Коровьеву.

– Да, кстати, барон, – вдруг, интимно понизив голос, проговорил Воланд, – разнеслись слухи о чрезвычайной вашей любознательности. Говорят, что она, в соединении с вашей не менее развитой разговорчивостью, стала привлекать общее внимание. Более того, злые языки уже уронили слово – наушник и шпион. И ещё более того, есть предположение, что это приведёт вас к финальному концу не далее чем через месяц. Так вот, чтобы избавить вас от этого томительного ожидания, мы решили прийти к вам на помощь, воспользовавшись тем обстоятельством, что вы напросились ко мне в гости именно с целью подсмотреть и подслушать всё, что можно.

Барон стал белее, чем Абадонна, который был исключительно бледен по своей природе, а затем произошло что-то странное. Абадонна оказался перед бароном и на секунду снял свои очки. В тот же момент что-то сверкнуло огнём в руках Азазелло, что-то негромко хлопнуло, как в ладоши, барон стал падать навзничь, алая кровь брызнула у него из груди и залила крахмальную рубашку и жилет. Коровьев подставил чашу под бьющуюся струю и передал наполнившуюся чашу Воланду. Безжизненное тело барона в это время было уже на полу.

– Я пью ваше здоровье, господа, – негромко сказал Воланд и, подняв чашу, прикоснулся к ней губами.

Тогда произошла метаморфоза. Исчезла заплатанная рубаха и стоптанные туфли. Воланд оказался в какой-то чёрной хламиде со стальной шпагой на бедре. Он быстро приблизился к Маргарите, поднёс ей чашу и повелительно сказал:

– Пей!

У Маргариты закружилась голова, её шатнуло, но чаша оказалась уже у её губ, и чьи-то голоса, а чьи – она не разобрала, шепнули в оба уха:

– Не бойтесь, королева… Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю. И там, где она пробилась, уже растут виноградные гроздья.

Маргарита, не раскрывая глаз, сделала глоток, и сладкий ток пробежал по её жилам, в ушах начался звон. Ей показалось, что кричат оглушительно петухи, что где-то играют марш. Толпы гостей стали терять свой облик. И фрачники, и женщины распались в прах».

Профессор Московской духовной академии Николай Гаврюшин в статье «Литостротон, или Мастер без Маргариты» дал следующий комментарий к этому эпизоду романа:

«Литургические» мотивы романа, обнажённые в сценах бала у Сатаны, до сих пор внятно не прочитаны, и этот оставленный критикой пробел скрывает многие существенные сюжетные и смысловые связи. Дело в том, что темой крови начинается (омовение в бассейне) и завершается (приобщение к чаши) описание сатанинской литургии, которая представляет собой зеркальное переосмысление литургии христианской.

Современному читателю необходимо напомнить основное содержание и внешние особенности этого священнодействия. В таинстве евхаристии, совершающемся во время литургии, происходит «пресуществление», то есть как бы изменение «существа» хлеба и вина в тело и кровь Христовы, которых с благоговением приобщаются верующие.

…Поскольку в сатанинской литургии должны быть контрастные отличия от христианской, они первоначально подчёркиваются одеждой дьявола – длинной ночной рубашкой, грязной и заплатанной на левом плече. Это – противопоставление архиерейскому одеянию с застёгиваемым на левом плече и с него спускающимся омофором…

Но главные мотивы литургического действа – жертвоприношение, «пресуществление», причащение. Заметим сразу, что в романе крестная смерть Иешуа-Иисуса отнюдь не рассматривается как искупительная жертва, и уже потому она не может быть прообразом совершающейся здесь литургии. Всё тот же мотив инверсии подводит к мысли, что если в христианской литургии таинственную основу образует добровольное самопожертвование Богочеловека, то в сатанинской – насильственное убийство; если в христианской к «пресуществлению» предлагаются особенно тщательно отобранные чистые вещества – хлеб и вино, то в сатанинской «предложение» должно быть нечистым; если в христианской литургии вино превращается в кровь (Бога), то в сатанинской – кровь (предателей) в вино…

Новоявленный «Иуда» – барон Майгель – послужил той жертвой, кровь которой оказалась в литургической чаше Воланда. Хозяин бала мгновенно преображается («…исчезли заплатанная рубаха и стоптанные туфли. Воланд оказался в какой-то чёрной хламиде со стальной шпагой на бедре»), и кровь пресуществляется в вино, которого причастилась Маргарита… Конечно, если христиане приобщаются крови своего Бога, почему бы Сатане не пить кровь самых тяжких грешников? Но возлюбленная Мастера…»

В представлении верующего человека, который в образе Иешуа Га-Ноцри видит Христа, роман «Мастер и Маргарита» – произведение сатанинское, так как автор обдуманно искажает христианство сначала тем, что даёт свою трактовку евангельским событиям, взглянув на них глазами дьявола, а потом рассказывает, как возлюбленная Мастера, Маргарита, приобщилась к сатанинским силам. Однако события «древних» глав происходят не в древнем Иерусалиме, а в послереволюционной Москве, поэтому надо внимательно отнестись к тексту зашифрованного романа, чтобы понять, насколько искренним было участие Маргариты в сатанинской литургии.

Гаврюшин считает сатанинскую литургию зеркальным отображением христианской. Цитирую его статью: «…если в христианской литургии вино превращается в кровь (Бога), то в сатанинской – кровь (предателей) в вино». Однако сатанинская литургия не зеркальное отображение христианской литургии, а только подражание ей, так как превращение в христианской литургии вина в кровь – это таинство, и на подобное таинство не способен Сатана. Если в христианской литургии вино превращается в кровь и этой безжертвенной кровью причащаются верующие, то в сатанинской литургии кровь жертвы без всяких таинств наливается в ритуальную чашу, и не вином, а именно этой жертвенной кровью причащаются сатанисты.

У Маргариты закружилась голова, её шатнуло, так как она поняла, что сейчас ей надо будет выпить кровь предателя барона. Однако в полной рукописной и в окончательной редакции романа таинство на сатанинской литургии всё-таки происходит. Маргарита, не раскрывая глаз, сделала глоток, и сладкий ток пробежал по её жилам, в ушах начался звон. Ей показалось, что кричат оглушительно петухи, что где-то играют марш. Толпы гостей стали терять свой облик. И фрачники, и женщины распались в прах .

Почему в романе Булгакова в ритуальной чаше, которую поднесла к своим губам Маргарита, оказалась на кровь, а вино? Что писатель хотел сказать последними фразами, которыми заканчивается описание бала у Воланда?

В Страстную пятницу в церквях и храмах проходит обрядовое действие с выносом Плащаницы, что символизирует крестную смерть Иисуса Христа. Так как нечисть радуется смерти Христа, то в романе Булгакова Воланд собирает своих гостей на ежегодный бал новолуния именно вечером в Страстную пятницу. Но вслед за Страстной пятницей идёт Страстная суббота, и этот день проходит в ожидании скорого Воскресения. В Страстную субботу святость проявляется, в частности, в том, что в церквях и в храмах начинается освящение пасхальных трапез – пасх и куличей. Оглушительные крики петухов, которые слышит Маргарита, когда подносит к губам ритуальную чашу, как раз и извещают, что настал новый день – Страстная суббота, – а значит, возвращается святость. Поэтому толпы гостей стали терять свой облик. И фрачники, и женщины распались в прах .

Михаил Булгаков не называет тех, чьи голоса шепнули в оба уха: «Не бойтесь, королева… Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю». То есть те невидимые, которые шепнули Маргарите, что кровь давно ушла в землю, с наступлением субботы заменили в чаше кровь на вино. Причём заменили тайно. Из того, что Маргарита пьёт не кровь, а вино, и об этом не догадывается даже Воланд, мы можем сделать вывод, что в тексте зашифрованного романа «Мастер и Маргарита» писатель сообщает, что ни его самого, ни Елену Сергеевну не надо отождествлять с теми людьми, чьё собрание в романе «Мастер и Маргарита» представлено как бал у Воланда.

Не стоит удивляться, что из «дачного кружка», который искал пути к тайном знаниям, выросла такая тайная масонская организация как «Единое трудовое братство», членами которой стали советские работники и сотрудники спецслужб. Если в государстве слаба или вообще отсутствует Церковь, то организации масонского толка, ищущие тайные знания и практикующие оккультизм, будут прорастать, как грибы после дождя.

Масонство – организация тайная. Масонам разрешено раскрывать перед посторонними своё участие в обществе вольных каменщиков, но запрещено называть имена других братьев, поэтому почти всегда возникает неопределённость в вопросе принадлежности какого-либо человека к масонству. При этом следует знать и помнить, что масонов без ложи не бывает и человек не является масоном, если он не был принят в ложу учеником. Другими словами, если кто-то самостоятельно занимается изучением оккультных практик, то это ещё не значит, что он масон.

Всё это прекрасно знал Михаил Булгаков, так как о масонстве и масонских ритуалах автор «Мастера и Маргариты» имел достаточно ясное представление. Ведь его отец, Афанасий Иванович Булгаков, будучи историком Церкви и богословом, в 1903 году опубликовал в академическом сборнике «Труды Киевской духовной академии» большое исследование под названием «Современное франкмасонство в его отношениях к церкви и государству». Исследователи давно пришли к выводу, что сын внимательно изучил не только эту работу, но и другую литературу по масонской тематике, как ту, что была в домашней библиотеке семьи Булгаковых, так и ту, что писатель приобрёл позднее, уже в Москве.

Сохранившийся отрывок из главы «Шабаш» редакции романа «Великий канцлер», который, судя по датам на листах этой рукописи, был написан 11 ноября 1933 года, свидетельствует, что Михаил Булгаков, скрывающийся в тексте романа за образом поэта Ивана Бездомного, в «Единое трудовое братство» принят не был. Более того, судя, опять же, по тексту «Великого канцлера», писатель сам отказался от поступившего ему предложения, и причиной отказа стало его отношение к Церкви. Михаил Булгаков направлял свой литературный талант не на поиск некоей истины вне Христа, а на сохранение в России православия. Приведу полностью отрывок из «Великого канцлера», который, на мой взгляд, свидетельствует, что Булгаков в масонскую ложу принят не был. Отрывок начинается с середины предложения. Предыдущая страница, по-видимому, была сожжена.

«…головой, слепой и неуверенной походкой он подошёл к ложу.

– Узнаёшь меня, Иванушка? – спросил сидящий. Иванушка Бездомный повернул голову на голос.

– Узнаю, – слабо ответил он и поник головой.

– И веришь ли, что я говорил с Понтием Пилатом?

– Верую.

– Чего же хочешь ты, Иванушка? – спросил сидящий.

– Хочу увидеть Иешуа Га-Ноцри, – ответил мёртвый, – ты открой мне глаза.

– В иных землях, в иных царствах будешь ходить по полям слепым и прислушиваться. Тысячу раз услышишь, как молчание сменяется шумом половодья, как весной кричат птицы, и воспоёшь их, слепенький в стихах, а на тысячу первый раз, в субботнюю ночь, я открою тебе глаза. Тогда увидишь его. Уйди в свои поля.

И слепой стал прозрачен, потом и вовсе исчез. Маргарита, прижавшись щекой к холодному колену, не отрываясь смотрела».

Ритуала посвящения в масоны описан во многих источниках. В частности, в «Войне и мире» Льва Толстого даётся подробное описание приёма в ложу Пьера Безухова. В различных ложах эти ритуалы могут отличаться, но общим для них является то, что кандидата с завязанными глазами вводят в зал заседаний, где ему задают вопросы – это так называемый опрос под повязкой, – после чего кандидат приносит клятву верности масонскому братству. Затем повязку с его глаз снимают, и он видит лица людей, которые принимали по нему решение и которые теперь стали его братьями. С этого момента кандидат становится масоном самого первого градуса – учеником. Снятая с глаз повязка является символом, что ученик теперь будет смотреть на мир «в истинном свете».

Но ничего этого нет в том обряде, который описан в «Великом канцлере». Иванушка как был слепым, так слепым и остался. И причина, почему Булгаков написал, что Иванушке не сняли повязку с глаз, видимо, в том, что Иванушка хочет увидеть Иешуа Га-Ноцри, в образе которого в романе зашифрована Русская Православная церковь. Однако же люди, которые входили в «Единое трудовое братство», были в лучшем случае безразличны к судьбе православия, а в большинстве своём сами участвовали в гонениях на Церковь.

Чтобы масоны в обычной жизни могли узнавать друг друга, они используют тайные знаки, символы и не совсем обычные рукопожатия. По воспоминаниям одной из представительниц зарубежного масонства Кусковой, когда Николай Бухарин во время своей поездки по Европе выступал в Праге, то он, зная, что в зале присутствуют масоны, приветствовал их со сцены тайным знаком. Другой пример, как по символам можно узнать масона, приведён в романе «Война и мир» Льва Толстого. Пьер Безухов по перстню с адамовой головой на руке у старика безошибочно определяет, что встретившийся ему на почтовой станции в Торжке старик является масоном.

«…проезжий сел на диван, прислонив к спинке свою очень большую и широкую в висках, коротко обстриженную голову и взглянул на Безухова. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера.

– Но если по каким-либо причинам вам неприятен разговор со мною, – сказал старик, – то вы так и скажите, государь мой. – И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески-нежной улыбкой.

– Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, – сказал Пьер и, взглянув ещё раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нём адамову голову, знак масонства.

– Позвольте мне спросить, – сказал он. – Вы масон?

– Да, я принадлежу к братству свободных каменщиков, – сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру».

Роман «Мастер и Маргарита» наполнен масонской символикой. Когда появившийся у Патриарших прудов таинственный незнакомец, предложив Ивану Бездомному закурить,

«вытащил из кармана портсигар, …и редактора, и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнём бриллиантовый треугольник».

Треугольник на портсигаре Воланда является масонским символом. Это символ «всевидящего ока», который был известен ещё в Древнем Египте, – такой амулет носили фараоны, и он, согласно религиозным представлениям того времени, служил для них защитой. Из древних эзотерических учений треугольник попал к масонам, а в 1935 году он появился на однодолларовой купюре США, после чего стал широко известен.

Одного только «всевидящего ока» на портсигаре незнакомца достаточно, чтобы понять, что таинственный незнакомец масон. Но если главный герой, за образом которого легко угадывается Михаил Булгаков, называет себя Мастером, то нам необходимо разобраться, мастером какой ложи является булгаковский Мастер?

С «всевидящем оком» на крышке портсигара незнакомца интересно то, что этот масонский знак появляется только в полной рукописной редакции романа, то есть уже после ареста Глеба Бокия. Если в более ранних редакциях романа имя незнакомца Воланд, то на крышке портсигара была составлена из крупных алмазов буква «W», а если незнакомца зовут Фаланд («Князь тьмы»), на крышке его сверкнула синим и белым огнём алмазная буква «F». То есть Михаил Булгаков ввёл этот масонский символ в роман уже после того, как руководители «Единого трудового братства» были арестованы и вскоре расстреляны.

Масонские ложи трижды запрещались в царской России: сначала их запретила императрица Екатерина II, потом то же самое сделал её сын Павел I. Однако эти указы не публиковались, а доводились в частном порядке до сведения руководителей масонских лож. А вот указ императора Александра I от 1 августа 1822 года «Об уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ» был опубликован. В нём предписывалось закрыть все ложи и аналогичные организации, прекратить деятельность иностранных тайных обществ на территории империи, запретить любые формы нелегальных собраний с политическим или религиозным подтекстом. Указ императора Александра I, как и два предыдущих указа, не уничтожил масонство, просто участники тайных обществ ушли в подполье, чтобы в декабре 1825 года вывести войска на Сенатскую площадь.

У масонства своя идеология. Наиболее полно она раскрыта в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» в монологе Великого инквизитора перед арестованным Христом. Ведь «тайна, чудо и авторитет», о которых Великий инквизитор рассказывает сидящему в темнице Христу, – это основные понятия, которые сплачивают масонов в тайное братство.

Сам Фёдор Михайлович, выступая на литературном утреннике в пользу студентов Санкт-Петербургского университета, так формулировал смысл, который он вложил в монолог инквизитора:

«Смысл тот, что если исказить Христову веру, соединив её с целями мира сего, то разом утратится и весь смысл христианства, ум несомненно должен впасть в безверие, вместо великого Христова идеала созиждется лишь новая Вавилонская башня. Высокий взгляд христианства на человечество понижается до взгляда как бы на звериное стадо, и под видом социальной любви к человечеству является незамаскированное презрение к нему».

Основу масонства составляют три первых градуса – ученик, подмастерье и мастер. Это так называемое символическое масонство. В символических степенях братья работают в ложах. Как поясняют сами масоны, ложа в масонстве – это площадка для дискуссий, моральной поддержки членов братства и обрядов инициации. Ложи символических степеней одной страны объединяются в Великую ложу, и юрисдикция Великой ложи, как правило, совпадает с границами страны. (Организации дополнительных степеней в масонстве – это структуры, членами которых являются масоны в степени мастера, то есть там нет ни учеников, ни подмастерьев, и в этих структурах мастера-масоны получают более высокую степень, чем третья.)

Масоны называют друг друга братьями и в своих уставах декларируют весьма благородные цели. Члены масонской ложи оказывают друг другу поддержку, вплоть до того что масонский устав запрещает им давать показания против брата-масона на следствии и в суде. Такая тайная взаимная помощь и поддержка среди членов братства, о которой обычные люди могут только догадываться, как раз то, о чём предупреждал Достоевский, когда говорил, что «взгляд на человечество понижается до взгляда как бы на звериное стадо, и под видом социальной любви к человечеству является незамаскированное презрение к нему».

После того как император Николай II в 1905 году отменил указ Александра I, среди интеллигенции – в первую очередь среди литераторов, поэтов и живописцев – начали образовываться объединения по типу масонских лож. Ведь, чтобы обычная публика поверила, что какой-то поэт превзошёл своим талантом даже Пушкина, необходимо, чтобы стихи этого поэта хвалили те, кто считается специалистом в поэзии, то есть такие же поэты. Поэтому всякого рода поэтические объединения – футуристы, имажинисты, акмеисты, символисты, – возникшие на закате Серебряного века, организовывались по принципам масонского братства. В этих объединениях были свои уставы и отработанные процедуры приёма с принесением клятвы верности данному поэтическому объединению. Местом проведения своих собраний, на которые поэты собирались так же регулярно, как и обычные масоны, и на которых обсуждали широкий круг вопросов от поэзии и литературы и до политики, была квартира кого-то из членов этого объединения. То есть по всем признакам это были всё те же символичные масонские ложи со своими лидерами-мастерами, подмастерьями и учениками. Квартира, где они собирались, превращалась в ложу.

Революционные события первоначально не оказали заметного влияния на деятельность подобных объединений, поэтому они продолжали существовать и в Советской России. Литературоведы отмечают, что в стихотворениях поэтов-акмеистов есть масонские символы и звучат масонские темы, которые они унаследовали от символистов, от которых ушли, организовав в 1911 году «Цех поэтов». По воспоминаниям Ахматовой, уже на первых собраниях будущих акмеистов заговорили о необходимости «отмежеваться от символизма, поднять новое поэтическое знамя, дать название новому направлению». Из двух названий «акмеизм» от греческого «акме», что означает «рассвет», и «адамизм», которое отсылает к имени первого человека (и уже одно это подсказывает, что члены кружка тяготели к масонству), остановились на первом варианте.

Но отмежевание от символизма, о котором рассказывала Анна Ахматова, было на самом деле неполным. На страницах журнала «Аполлон», где начали печататься акмеисты, в 1913 году появились два их манифеста. В одном из них лидер акмеистов Николай Гумилёв подчёркивал, что акмеизм не противопоставляет себя символизму, а продолжает его начинания, поскольку «символизм был достойным отцом». После смерти Гумилёва лидером акмеистов стал Осип Мандельштам, который в романе Булгакова скрывается за образом Коровьева.

Каждое поэтическое объединение – это, по сути, отдельная партия со своим лидером и со своим уставом, который обязывал всех членов объединения на поэтических диспутах оказывать поддержку только членам своей группы, а поэтов из других объединений либо ругать, либо игнорировать. И об этом есть свидетельство известного сценариста и друга Михаила Булгакова, Николая Эрдмана, который высоко ценил Маяковского, но… Впрочем, лучше ознакомьтесь с высказыванием Николая Робертовича о дисциплине внутри одной из поэтических групп.

«Судьба сложилась так, что первыми поэтами, которые приняли во мне участие, были имажинисты.

Как только я подписал декларацию, хвалить Маяковского мне уже по штату не полагалось. И тогда на диспутах между имажинистами и футуристами я, конечно, поддерживал своих, если не выступлениями, то аплодисментами».

Понятно, что подобный разброд среди творческой интеллигенции, которая повязана всякого рода декларациями и уставами, ничего, кроме досады, у руководителя страны вызвать не мог.

Арест Мандельштама в середине мая 1934 года был далеко не той новостью, которая волновала тогда советских писателей, поэтов и драматургов. Давайте по дневнику Елены Сергеевны посмотрим, что существенного в литературной жизни страны произошло сразу после того, как в середине мая 1934 года был арестован Осип Мандельштам.

«1 июня (1934 года – А.Р. ).

В Москве волнения среди литераторов – идёт приём в новый Союз писателей. Многих не принимают. Например, Леониду Гроссману (автору работы о Сухово-Кобылине и «Записок Д'Аршиака») сначала отказали в приёме, а потом приняли его.

Забежал к нам взволнованный Тренёв и настойчиво советовал М.А. – «скорее» подать! 29 мая М.А. подал анкету».

Сталин решил покончить со всякими акмеистами, имажинистами, футуристами и прочими «истами», которые пишут и на своих собраниях (в ложах) обсуждают злые стихи про Советскую власть и про него. Чтобы прекратить разброд и шатания среди писателей, поэтов и драматургов, было принято решение объединить их всех в одну большую писательскую организацию – Союз писателей. То есть партия большевиков брала под строгий контроль весь литературный процесс в стране.

Звонок Сталина Пастернаку был связан не с делом Осипа Мандельштама, так как к тому времени оно уже получило окончательное решение, а с подготовкой к предстоящему писательскому съезду, который должен был пройти в Москве в конце августа – начале сентября 1934 года. Арест и ссылка Осипа Мандельштама были лишь поводом для звонка. Давайте по воспоминаниям Анны Ахматовой проанализируем тот телефонный разговор Бориса Пастернака с вождём.

Сталин спросил, почему Пастернак не хлопотал, на что Борис Леонидович ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин не узнал бы об этом деле. Далее Сталин спросил: «Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?» – «Писательские организации не занимаются этим с 1927 года». Борис Леонидович говорит о писательских организациях во множественном числе, то есть получается, как по поговорке: «У семи нянек дитя без глазу». Сталин задаёт следующие два вопроса: «Но ведь он ваш друг?» Не получив ответа, после короткой паузы Сталин спрашивает: «Но ведь он же мастер, мастер?» Исследователи творчества Мандельштама считают, что этим вопросом Сталин хотел получить подтверждение, что Осип Эмильевич талантливый поэт. А на самом деле Сталин спрашивает, где же то масонское братство, о котором все наслышаны, но которого, как оказалось, просто не существует. Ведь масоны из разных лож могут враждовать друг с другом, но в отношениях с внешним миром они должны друг другу помогать. Борис Пастернак не стал отвечать на этот вопрос, а отделался лишь словами: «Это не имеет значения…» – и этим утвердил Сталина в мысли, что необходимо срочно создавать единый писательский Союз, где не будет разделения на имажинистов и футуристов и где цели и задачи перед писателями и поэтами будет ставить партия большевиков. Поэтому вопрос, заданный Сталиным в телефонном разговоре Борису Пастернаку относительно Мандельштама: «Но ведь он же мастер, мастер?» – был далеко не случайным. Вопрос был с масонским подтекстом.

После создания Союза писателей яростные творческие споры между поэтами разных направлений потеряли не только остроту, но и смысл. Всё, что было в поэтических объединениях от масонства, – уставы, преданность своему руководителю, процедуры приёма – большинству поэтов и писателей больше не были нужны. Михаил Булгаков наблюдал, как ловко Сталин построил поэтов и писателей разных творческих взглядов в одну шеренгу и заставил их шагать в том направлении, которое он укажет.

Но был один Поэт, который отказался идти в ногу со всеми. В «Великом канцлере» ещё не было персонажа, который в разговоре с Иваном Бездомным назовёт себя Мастером. В «Великом канцлере» рядом с Маргаритой был не Мастер, а Поэт. Когда с масонским поветрием в поэтической среде было покончено и место мастера стало свободным, этот булгаковский Поэт, чтобы показать, что он остался верен прежней идее и сохранил свою творческую свободу, что он не желает идти по пути, указанному партией большевиков, в последующих редакциях романа сам назвал себя Мастером. Именно поэтому в шахматной партии между котом и Воландом белый офицер САМ накинул на себя белую мантию и занял место сбежавшего с шахматной доски короля. Однако самопровозглашённых масонов не бывает.

Ещё более простое доказательство, что булгаковский Мастер – никакой не масон, есть в тексте романа. Необходимо просто задуматься, где проходит заседание той ложи, мастером которой провозгласил себя булгаковский Мастер, и кто в этой ложе является Учеником, и тогда вопрос о принадлежности Михаила Булгакова к масонству отпадёт сам собой. Ведь заседания ложи проходят в палате психиатрической клиники, а единственным человеком, которого Мастер в конце романа называет своим Учеником, является такой же пациент этой клиники, как и сам Мастер. Это, на мой взгляд, доказывает, что Михаил Булгаков никаким масоном не был, просто обстоятельства сложились так, что он столкнулся с масонством в реальной жизни.

В конце романа Азазелло отравленным вином умертвил и Мастера, и Маргариту, после чего их души, присоединившись к свите Воланда, улетели прочь из Москвы. Читатели и исследователи верят в смерть этих литературных персонажей. Если бы роман «Мастер и Маргарита» был мистический или фантастический, то, возможно, так бы и следовало трактовать один из последних эпизодов романа. Но Михаил Булгаков, работая над автобиографическим романом, умирать не собирался. В эпизоде с бегством Мастера и Маргариты в свите Воланда из Москвы Булгаков иносказательным языком описывает непростой период своей биографии, когда после отъезда американского посла из России Михаил Афанасьевич вынужден был смириться, что не получит всеобщего признания как драматург, так как теперь руководству ОГПУ необходимо, чтобы он ушёл в тень, и имя Булгакова не мелькало на страницах газет в связи с премьерами его новых пьес. Для драматурга Булгакова это решение руководителей спецоперации было как отравленное вино для Мастера. Причём, как Мастер и Маргарита не знали, что вино отравленное, так и Михаила Афанасьевича с Еленой Сергеевной заранее никто не предупредил об этом решении руководства, так как реакции драматурга и его жены на последствия принятия этого решения должны быть естественными. И последствия не заставили себя ждать.

Пьесу «Мольер» МХАТ репетировал не один год, и её нельзя было запретить. Но после премьеры, состоявшейся на сцене филиала МХАТа в феврале 1936 года, и после нескольких её показов (каждый, согласно дневниковым записям Елены Сергеевны, имел оглушительный успех) уже 9 марта пьеса была снята с репертуара театра. Поводом послужила статья под названием «Внешний блеск и фальшивое содержание» в «Правде» с критикой постановки «Мольера». Вслед за «Мольером» в мае 1936 года под запрет попадает пьеса «Иван Васильевич», репетиции которой шли в Театре Сатиры, а также пьеса Булгакова о Пушкине, за постановку которой взялся Театр Вахтангова. Если судить по дневникам Елены Сергеевны, Михаил Афанасьевич понимает, что ему настоятельно рекомендуют уйти из драматургии, поэтому не собирается ни в чём оправдываться, хотя все рекомендуют ему сделать именно это.

В начале нового театрального сезона Булгаков пишет заявление об увольнении из Художественного театра и одновременно с этим принимает решение больше не писать пьес. Заявление об увольнении было написано 15 сентября 1936 года, но… Но уже 1 октября Булгаков зачислен на работу в Большой театр либреттистом-консультантом. То есть вместо пьес он теперь будет писать либретто для опер, которые готовит к постановке главный оперный театр страны. Замена кажется равнозначной.

Однако нельзя сравнить то положение в театральном мире, которое занимает автор пьесы, с тем местом, которое отводится автору оперного либретто. Имя автора пьесы у всех на слуху, и Михаил Булгаков купался в лучах славы, когда его, как автора «Дней Турбиных» и «Мольера», под овации зала, вызывали на сцену. А с оперой всё не так. В опере главное – голос и музыка. Имя композитора, а не либреттиста появляется в газетах. Композиторы под овации зрительного зала выходят на сцену оперных театров. Имена либреттистов даже самых успешных оперных спектаклей мало кому известны.

Но тут вот что важно: для Булгакова переход в Большой театр почти ничего не изменил в повседневной жизни. Он так же продолжал творческую деятельность, работая над музыкальными постановками Большого театра. После ухода из МХАТа он начал писать «Театральный роман», в персонажах которого зашифрованы актёры и режиссёры Художественного театра. Друзья писателя, собираясь вечерами в гостях у Булгаковых, слушали главы из этого романа точно так же, как ранее слушали роман о Христе и дьяволе. Среди тех, с кем в то время завёл знакомство Михаил Афанасьевич, были известные композиторы и дирижёры, они тоже были гостями в его семье, и об этом мы узнаём из дневника Елены Сергеевны. Короче говоря, писателя окружали люди, которых он любил, кем он интересовался и кто своим посещением его не тревожил.

Но при этом Михаил Булгаков продолжает и главное дело своей жизни – он продолжает писать роман, в центре которого – разговор Понтия Пилата с Иешуа Га-Ноцри и месть прокуратора синедриону за смерть бродячего философа. И об этом Елена Сергеевна тоже пишет в своём дневнике. Писатель, как Фауст над ретортой, сидит ночами над своим романом в надежде, что это произведение поможет русским людям осознать ту ошибку, которую они совершили, позволив большевистской власти выступить против Русской Православной Церкви. А вот чего не было тогда в жизни Михаила Афанасьевича, так это былой славы и нервотрёпки, которая ранее изводила писателя-драматурга из-за постоянных отказов в постановке его пьес. То есть Булгаков обрёл долгожданный покой.

Текст «Мастера и Маргариты» подсказывает, что скорый перевод драматурга Михаила Булгакова из МХАТа в Большой театр был организован всё тем же Спецотделом. Процитирую, какие слова говорит Воланд на прощание Мастеру, рассказывая, в каких условиях ему предстоит дальше жить и работать:

«О трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днём гулять со своей подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужто же вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером? Неужто вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда! Там ждёт уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой! Прощайте! Мне пора».

Принять предложение Спецотдела и уйти в тень Михаилу Булгакову советовала и его жена Елена Сергеевна. Ведь именно об этом говорит Маргарита Мастеру, после того как Воланд с ними попрощался. (То есть после того как Глеб Бокий объяснил Михаилу Афанасьевичу, что теперь необходимо, чтобы драматург Булгаков ушёл в тень.)

«Слушай беззвучие, – говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под её босыми ногами, – слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он поднимается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не тревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я».

Как видите, за этим последним «мистическим» эпизодом романа, в котором Мастер и Маргарита попадают в какой-то «загробный мир», тоже нет никакой мистики. Просто Михаил Булгаков иносказательным языком рассказывает о переменах в своей жизни, которые произошли после окончания того этапа спецоперации ОГПУ, в котором была задействована его жена, Елена Сергеевна Булгакова.

Из не разгаданных нами прототипов персонажей осталась только Фрида, задушившая платком своего новорождённого ребёнка. После бала Фрида просит Маргариту, чтобы ей каждое утро больше не подкладывали тот платок, который она засунула в рот младенца. Маргарита, которая в силе самостоятельно отменить это наказание, просьбу Фриды удовлетворяет.

«– А вот это – скучная женщина, – уже не шептал, а громко говорил Коровьев, зная, что в гуле голосов его уже не расслышат, – обожает балы, всё мечтает пожаловаться на свой платок.

Маргарита поймала взглядом среди поднимающихся ту, на которую указал Коровьев. Это была молодая женщина лет двадцати, необыкновенного по красоте сложения, но с какими-то беспокойными и назойливыми глазами.

– Какой платок? – спросила Маргарита.

– К ней камеристка приставлена, – пояснил Коровьев, – и тридцать лет кладёт ей на ночь на столик носовой платок. Как она проснётся, так платок уже тут. Она уж и сжигала его в печи и топила в реке, но ничего не помогает.

– Какой платок? – шептала Маргарита, подымая и опуская руку.

– С синей каёмочкой платок. Дело в том, что, когда она служила в кафе, хозяин как-то её зазвал в кладовую, а через девять месяцев она родила мальчика, унесла его в лес и засунула ему в рот платок, а потом закопала мальчика в земле. На суде она говорила, что ей нечем кормить ребёнка.

– А где же хозяин этого кафе? – спросила Маргарита.

– Королева, – вдруг заскрипел снизу кот, – разрешите мне спросить вас: при чём же здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!

Маргарита, не переставая улыбаться и качать правой рукой, острые ногти левой запустила в Бегемотово ухо…»

Михаил Булгаков очень любил детей, но своих детей у писателя не было. Поэтому отеческой заботой он окружил младшего сына Елены Сергеевны, Серёжу Шиловского. То, что роман отражает значимые эпизоды биографии Михаила Булгакова, даёт нам основание предположить, что за образом Фриды в романе может скрывается первая жена Михаила Булгакова, Татьяна Николаевна Лаппа, которая дважды избавлялась от беременности.

В первый раз это произошло в Киеве, когда она только собиралась выходить замуж за Михаила Булгакова. Тогда за операцию пришлось расплачиваться деньгами, которые Татьяна Николаевна получила от родителей для организации свадебных торжеств. Второй раз операцию по прерыванию беременности ей делал сам Булгаков. Это было в Смоленской губернии, где Михаил Афанасьевич работал врачом. Своё категоричное решение избавиться от ребёнка Татьяна Николаевна объясняла опасениями, что ребёнок может родиться больным. В результате проведённой операции Татьяна Николаевна лишилась возможности иметь детей.

То, что Михаил Булгаков осознавал свою вину и перед женой, и перед неродившимся младенцем, свидетельствует реплика кота, который делает вид, что не понимает, при чём здесь хозяин кафе: «Королева, …при чём же здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!»

Чтобы кот понял, при чём здесь хозяин кафе, Маргарита без лишних слов острыми ногтями вцепилась коту в ухо.

В конце повествования, когда Воланд спешит покинуть Москву, перед читателями встаёт вопрос, не имеющий ясного ответа в тексте «Мастера и Маргариты»: кто скрывается за тем персонажем, который просит Воланда взять с собой Мастера и его подругу и проводить их туда, где Мастер найдёт покой? Так как в окончательной редакции романа эту просьбу от неназванного персонажа передаёт Воланду Левий Матвей, то напрашивается вывод, что с просьбой к князю тьмы обратился Иешуа Га-Ноцри. Из-за этого вывода литературоведам, философам да и многим читателям, которые в образе Иешуа Га-Ноцри видят Иисуса Христа, много лет не даёт покоя вопрос, почему в романе «Мастер и Маргарита» Иешуа обращается с просьбой к Воланду, если светлые силы сильнее тёмных сил? То, что Михаил Булгаков, как многим кажется, уравнял тёмные и светлые силы, является одной из причин, из-за которых у верующих складывается резко негативная оценка этого произведения. Ведь при такой трактовке событий романа Иешуа – Христос никак не может быть Богом. Напомню вам эту сцену из романа.

«– Ба! – воскликнул Воланд, с насмешкой глядя на вошедшего. – Менее всего можно было ожидать тебя здесь! Ты с чем пожаловал, незваный, но предвиденный гость?

– Я к тебе, дух зла и повелитель теней, – ответил вошедший, исподлобья недружелюбно глядя на Воланда.

– Если ты ко мне, то почему не поздоровался со мной, бывший сборщик податей? – заговорил Воланд сурово.

– Потому что я не хочу, чтобы ты здравствовал, – ответил дерзко вошедший.

– Но тебе придётся примириться с этим, – возразил Воланд, и усмешка искривила его рот, – не успел ты появиться на крыше, как уже сразу отвесил нелепость, и я тебе скажу, в чём она, – в твоих интонациях. Ты произнёс свои слова так, как будто ты не принимаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы на ней исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и всё живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп.

– Я не буду с тобой спорить, старый софист, – ответил Левий Матвей.

– Ты и не можешь со мной спорить, по той причине, о которой я уже упомянул, ты глуп, – ответил Воланд и спросил: – Ну, говори кратко, не утомляя меня, зачем появился?

– Он прислал меня.

– Что же он велел передать тебе, раб?

– Я не раб, – всё более озлобляясь, ответил Левий Матвей, – я его ученик.

– Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, – отозвался Воланд, – но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются. Итак?..

– Он прочитал сочинение мастера, – заговорил Левий Матвей, – и просит тебя, чтобы ты взял с собой мастера и наградил его покоем. Неужели это трудно тебе сделать, дух зла?

– Мне ничего не трудно сделать, – ответил Воланд, – и тебе это хорошо известно. – Он помолчал и добавил: – А что же вы не берёте его к себе в свет?

– Он не заслужил света, он заслужил покой, – печальным голосом проговорил Левий.

– Передай, что будет сделано, – ответил Воланд и прибавил, причём глаз его вспыхнул: – И покинь меня немедленно».

Если учесть, что за образом Воланда скрывается Глеб Бокий, а за образом Левия Матвея – автор романа Михаил Булгаков, то в приведённом разговоре этих двух персонажей привлекают внимание слова Воланда, который называет Левия рабом того, кто послал его с поручением передать просьбу относительно Мастера. Левий Матвей на это отвечает, что он не раб, а ученик. И это очень интересное уточнение – «я не раб, я его ученик» – раскрывает отношение писателя к тому реальному человеку, который позаботился, чтобы Михаил Булгаков, который не заслужил света, обрёл покой.

Чтобы разобраться, кто скрывается за тем неназванным персонажем, который через Левия Матвея передаёт Воланду просьбу взять Мастера с собой и наградить его покоем, необходимо заглянуть в редакцию романа под названием «Великий канцлер», в котором не Левий Матвей, а фиолетовый всадник передаёт Воланду не просьбу, а распоряжение взять с собой Мастера.

«Но не успели всадники тронуться с места, как пятая лошадь грузно обрушилась на холм, и фиолетовый всадник соскочил со спины. Он подошёл к Воланду, и тот, прищурившись, наклонился к нему с лошади.

Коровьев и Бегемот сняли картузики. Азазелло поднял в приветствии руку, хмуро скосился на прилетевшего гонца. Лицо того, печальное и тёмное, было неподвижно, шевелились только губы. Он шептал Воланду.

Тут мощный бас разлетелся по всему холму.

– Очень хорошо, – говорил Воланд, – я с особым удовольствием исполню волю пославшего. Исполню.

Печальный гонец отступил на шаг, голову наклонил, повернулся.

Он ухватился за золотые цепи, заменявшие повода, двинул ногу в стремя, вскочил, кольнул шпорами, взвился, исчез.

Воланд поманил пальцем Азазелло, тот подскочил к лошади и выслушал то, что негромко приказал ему Воланд. И слышны были только слова:

– В мгновение ока. Не задержи!

Азазелло скрылся из глаз».

Если в разговоре с Левием в окончательной редакции романа Воланд ведёт себя вызывающе, то на страницах «Великого канцлера» он оказывает почтение фиолетовому всаднику и заверяет, что выполнит полученное распоряжение. При этом и Коровьев, и Бегемот относятся к прибывшему фельдъегерю с особым уважением, а Азазелло, за образом которого скрывается сотрудник ОГПУ, поднятой рукой приветствует такого же военнослужащего, как и он.

ОГПУ контролировало работу фельдъегерской службы. Поэтому в «Великом канцлере» тот, чью волю с удовольствием хочет исполнить Воланд, никак не может быть Иешуа. Будь за образом Иешуа хоть Христос, хоть Церковь, хоть обыкновенный человек, но никто, кроме Сталина, не может послать с распоряжением к Глебу Бокию гэпэушника-курьера.

То, что в окончательной редакции романа «Мастер и Маргарита» перед Воландом появляется не фиолетовый всадник, а Левий Матвей, объясняется просто. На странице рукописи «Великого канцлера», где рассказывается о появлении фиолетового всадника, проставлена дата: «14/IX.34» . Но в сентябре 1934 года Глеб Бокий был ещё всесильным человеком, поэтому Сталин вполне мог отправить ему распоряжение, и начальник Спецотдела должен был это распоряжение выполнить. Окончательная редакция романа была подготовлена Михаилом Булгаковым летом 1938 года, однако Глеба Богия арестовали ранее – в мае 1937 года – и в ноябре того же года его расстреляли. В мистическом романе живого человека можно отправить на встречу с покойником, но роман Булгакова не мистический, он основан на реальных событиях, а в реальной жизни никакого фельдъегеря на тот свет не пошлёшь и никакое распоряжение туда не передашь. Сама жизнь вносила изменения в сюжет романа, и Михаил Афанасьевич вынужден был в одних и тех же эпизодах заменять одних героев повествования другими. Поэтому в окончательной редакции вместо фиолетового всадника уже не распоряжение, а просьбу передаёт Воланду появившийся в «московских» главах романа Левий Матвей. Так как Левий – персонаж «древних» глав, то, согласно формальной логике, для персонажей «московских» глав Левий Матвей давно мёртв. Поэтому с уже мёртвым Глебом Бокием в потустороннем мире мог беседовать тоже уже «умерший» Левий Матвей, но никак не фиолетовый курьер-гэпэушник.

В первой части этих исследований мы отследили параллель между страхами финдиректора Римского, которого так напугали вампир Варенуха и ведьма Гелла, что Римский ближайшим скорым поездом уехал в Ленинград, и аналогичным страхом Михаила Булгакова, который, как только узнал о звонке Сталина Пастернаку, в тот же вечер тоже срочно выехал в Ленинград. Мы уже расшифровали, что описанный в романе бал у Воланда – это собрание членов «Единого трудового братства», поэтому по дневниковым записям Елены Сергеевны, по сохранившемуся тексту «Великого канцлера» и по сюжету задуманной пьесы о всесильном человеке можем достаточно точно описать причины возникшего у Михаила Булгакова страха.

10 октября 1933 года Елена Сергеевна делает запись в своём дневнике:

«Вечером у нас Ахматова, Вересаев, Оля с Калужским, Патя Попов с Анной Ильиничной. Чтение романа. Ахматова весь вечер молчала».

Елена Сергеевна неслучайно из всех гостей выделила молчащую весь вечер Анну Ахматову. Анна Андреевна поняла, что Булгаков пишет злободневный роман, в котором за образом фантастических героев проступают лица конкретных людей. Так как сама Ахматова узнала себя в образе Беатриче Георгиевны Дант, то ей стало ясно, что в образе Фагота в романе представлен Осип Мандельштам. Но уже через день, то есть 12 октября 1933 года, в дневнике Елены Сергеевны появляется запись об аресте Николая Эрдмана и Владимира Масса, из-за чего «Миша нахмурился», и что «ночью М.А. сжёг часть своего романа».

В тот год Михаил Афанасьевич работал над «Великим канцлером», и по опубликованному сейчас тексту этой редакции легко понять, какая часть «Великого канцлера» осталась нетронутой, а какая сгорела и позднее была переделана, чтобы придать этой редакции романа законченный вид. До главы «Губная помада и крем», в котором Маргарита, намазавшись полученным от Фиелло (Азазелло) кремом, превращается в ведьму, всё в «Великом канцлере» складно и ладно. Да и в начале главы «Губная помада и крем» тоже не видно явных переделок. Но, после того как ближе к концу этой главы летящая над Москвой Маргарита стала свидетельницей ссоры двух соседок, одна из которых назвала другую проституткой, а та, в свою очередь, обозвала свою соседку стервой, – и после того как в драку ввязались их мужья, лаконичное изложение событий прерывается, и дальше на рукописных листах «Великого канцлера» появляются даты. Причём события, описанные на этих листах с датами, не всегда сюжетно связаны между собой.

Первая дата, которая появилась на страницах рукописи «Великого канцлера», – 8.XI.33. То есть почти через месяц после того как 12 октября была сожжена часть романа, Булгаков продолжил его написание. Это, по-видимому, означает, что Михаил Афанасьевич другими, более осторожными словами будет рассказывать о тех событиях, которые уже были отображены на страницах недавно сожжённых глав. Причём сам Булгаков никаких тревог и волнений, которые начнутся у него весной следующего 1934 года, пока не испытывает. То есть писатель считает, что вполне обезопасил себя тем, что сжёг часть романа, который читал своим друзьям.

Вслед за главой «Губная помада и крем» в «Великом канцлере идёт глава «Шабаш», над которой Булгаков работал почти два месяца: с 8.XI.33 по 7.I.1934. Именно в главе «Шабаш» даётся описание убийства барона фон Майзеля.

«16. XI.33

– Вас, барон, как я вижу, – вдруг произнёс хозяин, – удивляют мои гости? Да, не скрою и не стану отрицать, они оригинальны, но, поверьте, вы изумляете их не меньше, чем они вас. Итак, милый барон, скажите………

Внутри Маргариты оборвалось что-то, но ужаса она не испытывала, а скорее чувство жутковатого веселья. Впервые при ней с таким искусством и хладнокровием зарезали человека».

Мною приведён полный текст того, что в Сборнике различных редакций романа «Князь тьмы» полная история «Мастера и Маргариты» помечено как написанное 16.XI.33. Никаких других записей под этой датой в опубликованном тексте «Великого канцлера» нет. Из подобных не связанных между собой отрывков состоит вся глава «Шабаш», и это, на мой взгляд, говорит о том, что позднее, когда Михаил Афанасьевич ощутил нависшую над ним угрозу, он сжигал отдельные страницы уже исправленной рукописи. То есть роман или отдельные его части сжигались, как минимум, трижды. Первый раз – в марте 1930 года, когда было написано письмо в Правительство СССР; второй раз часть романа сгорела, когда Михаил Афанасьевич узнал об аресте Николая Эрдмана и Владимира Масса; и в третий раз, когда, почувствовав страх, связанный с арестом Мандельштама, он вновь сжигал листы с уже исправленным текстом. Но когда это произошло – до ареста или после ареста Осипа Мандельштама, неизвестно. В поисках ответа мог бы помочь дневник Елены Сергеевны, но первая тетрадь дневников, в которой были записи о событиях тех дней, когда Булгаков начал чувствовать надвигающуюся угрозу, утеряна, и мы сейчас читаем только то, что жена писателя позднее сочла нужным перенести в окончательную редакцию своего дневника.

В ноябре 1933 года Мандельштам пишет стихотворение про «кремлёвского горца» и читает его наиболее близким друзьям и знакомым, среди которых Борис Пастернак. Булгаков внимательно отслеживал, что происходит вокруг Осипа Мандельштама, чтобы зашифровать эти события в своём романе, и даты, проставленные на тексте «Великого канцлера», свидетельствуют, что раз 1 февраля 1934 года Михаил Афанасьевич закончил написание главы «С примусом по Москве», то это значит, что в конце января писатель уже знал, что Мандельштам написал антисоветское стихотворение и что Пастернак об этом стихотворении всем рассказывает. Булгаков не входил в круг знакомых Пастернака, поэтому узнать о стихотворении он мог от приехавшей в январе 1934 года из Ленинграда Анны Ахматовой, которую Мандельштамы пригласили в свою новую квартиру. Осип Эмильевич гордился написанным им стихотворением, поэтому Анну Андреевну сразу по приезде должен был с ним ознакомить. Но в Москве у Ахматовой было много знакомых, в том числе и поэтов, с которыми она, конечно, тоже встречалась. Среди этих знакомых были те, кто хорошо знал Бориса Пастернака. От них она, видимо, и узнала, что Борис Леонидович всем теперь рассказывает о злом стихотворение про Сталина.

В прошлый свой приезд в Москву, побывав у Булгакова, Анна Андреевна и слова не могла вымолвить, когда прослушала главы романа, так как узнала себя в образе Беатриче Георгиевны Дант, а Осипа Мандельштама – в образе Коровьева – Фагота. Чтобы изменить мнение Булгакова о Мандельштаме, который в романе предстаёт распорядителем бала у Сатаны, поэтесса, видимо, посчитала необходимым поделиться с Михаилом Афанасьевичем информацией о стихотворении Осипа Мандельштама.

По свидетельству тех, кто хорошо знал, как работает писатель, Михаил Афанасьевич легко и быстро переносил на бумагу возникшие в голове сюжеты, поэтому уже 1 февраля 1934 года глава «С примусом по Москве» появилась в тексте «Великого канцлера».

18 февраля 1934 года Булгаковы переехали с Большой Пироговской в свою квартиру в Нащокинском переулке. Известно, что Анна Ахматова должна была прийти в гости к Михаилу Афанасьевичу и Елене Сергеевне, но этот запланированный визит не состоялся, так как Мандельштам попросил её к Булгаковым не ходить. Так как в феврале того же года Осип Эмильевич, выйдя с Анной Андреевной на улицу, рассказал ей о предостерегающем анонимном звонке и сказал, что к смерти готов, то Ахматова выполнила просьбу Мандельштама и уехала в Ленинград, так и не побывав в гостях у Булгаковых. Уже из Ленинграда она в первых числах марта телефонным звонком предупредила Михаила Афанасьевича, что Осип Мандельштам ожидает ареста. С этого момента в душе писателя начала нарастать тревога.

После длительных раздумий и бессонных ночей, о которых Булгаков позднее сообщал в письме Вересаеву, Михаил Афанасьевич принял решение подать заявление на получение заграничных паспортов для себя и для жены, обосновывая это тем, что нервы у него настолько расшатались, что ему необходимы отдых и лечение.

Однако Глеб Бокий соединил судьбы Михаила Булгакова и Елены Шиловской не для того, чтобы они по заграницам разъезжали. Писатель и его жена нужны начальнику Спецотдела здесь, в Москве, рядом с американскими дипломатами, так как из предварительных переговоров было ясно, что в Госдепартаменте США выдачу новых кредитов связывают с уплатой всех российских долгов. Но такие условия неприемлемы для Советского правительства. Для успешного ведения переговоров необходимо завладеть дипломатическими шифрами, чтобы заранее знать, где и в чём американцы готовы уступить.

Для человека, которого Спецотдел планировал задействовать в секретной операции, решение уехать за границу является достаточно странным. Но странность этого решения объясняется тем, что Михаил Афанасьевич не имел никакого представления о той роли, которая в предстоящей секретной операции ОГПУ отведена его жене. Ведь, когда Булгаков подавал заявление на получение загранпаспорта, он ещё не знал, что советский посол в Вашингтоне специально ездил в Нью-Йорк, чтобы посмотреть постановку «Дней Турбиных» и пригласить труппу студенческого театра в конце августа 1934 года приехать в Москву на театральный фестиваль.

История с заграничными паспортами, зафиксированная в дневнике Елены Сергеевны, вернее, то откровенное издевательство над писателем в Иностранном отделе Исполкома, свидетельствует, что на допросах в ОГПУ Мандельштам рассказал всё, что узнал от Ахматовой о романе, над которым в данный момент работает Михаил Булгаков.

Стремительное бегство Булгакова из Москвы в Ленинград после телефонного разговора Сталина с Пастернаком, в котором генеральный секретарь употребил слово «мастер» по отношению к Осипу Мандельштаму, передаёт страх, который испытывал писатель, когда понял, что раскрытие на страницах литературного произведения оккультных тайн кружка, организованного Бокием и Барченко, начальник Спецотдела ему не простит. В Ленинграде жила Анна Ахматова, и Михаилу Афанасьевичу необходимо было в личной беседе с Анной Андреевной узнать, что конкретно она рассказала Осипу Эмильевичу о романе «Великий канцлер» и к ответам на какие вопросы ему надо готовиться.

Глеб Бокий не мог в полной мере осуществить угрозу, о которой в ненаписанной пьесе всесильный человек предупреждает писателя («если кому-нибудь расскажешь, то смерть»), так как через полтора месяца в Москву приедут актёры и режиссёр американского театра, через которых семья Булгаковых должна завести знакомства с сотрудниками американского посольства и с послом Уильямом Буллитом. Поэтому Бокий, которому стало известно, что на допросах говорил Мандельштам по поводу булгаковского романа, распорядился, чтобы каждый визит Михаила Булгакова за заграничным паспортом оборачивался для писателя психологической пыткой. Таково было наказание для Булгакова, который на страницах своего романа вздумал рассказать о масонском братстве среди сотрудников ОГПУ. Страх и волнение за свою жизнь Михаил Афанасьевич смог приглушить только через год.

После «Великого канцлера» Булгаков будет работать ещё над тремя редакциями романа – «Фантастический роман», «Золотое копьё», «Князь тьмы», но нигде в этих редакциях и намёка нет на бал у Воланда. Бал у Воланда вновь появляется только в полной рукописной редакции романа, которая была завершена в конце мая 1938 года. Но начальника Спецотдела к этому времени уже не было в живых. За год до этого – 16 мая 1937 года – Глеб Бокий был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности, а 15 ноября того же года приговорён Особой тройкой НКВД в «особом порядке» к высшей мере наказания. Сразу после вынесения приговора Глеба Бокия расстреляли.

Зная имена основных прототипов персонажей романа «Мастер и Маргарита», анализируя тексты различных редакций романа и сравнивая их с дневниковыми записями Елены Сергеевны, мы многое узнали об атмосфере, в которой создавался роман. Эти знания дают нам возможность высказать предположение, кто сообщил в ОГПУ, что Осип Мандельштам написал злое стихотворение про Сталина.

После того как было принято решение отправить Мандельштама в ссылку в Чердынь, жену поэта вызвал следователь, чтобы ознакомить её с этим решением. Так как Осипа Эмильевича должны были прямо из тюремной камеры отправить на вокзал, то Надежде Яковлевне разрешили переговорить с мужем на Лубянке. Рассказывая жене о том, что с ним происходило, Мандельштам сказал, что собственноручно записал текст написанного им стихотворения, причём, как следует из воспоминаний Эммы Герштейн, записал с последними двумя строчками. Этот свой поступок он объяснил тем, что текст стихотворения уже лежал на столе у следователя. Однако этого не может быть. Следователи если бы и знали, то не стали бы выкладывать перед арестованным поэтом текст стихотворения, так как это раскрывало наличие спецагента в настолько близком окружении Осипа Мандельштама, что этот спецагент смог выучить стихотворение наизусть. А так как Осип Эмильевич записал первый вариант стихотворения с двумя наиболее оскорбительными строчками, то это значит, что ОГПУ было только информировано, что Борис Пастернак с возмущением рассказывает своим знакомым о мандельштамовском стихотворении. Второй вариант стихотворения, видимо, появился после предупреждающего звонка из ОГПУ, поэтому Мандельштаму не имело смысла скрывать первый вариант стихотворения. На допросе Осипа Эмильевича попросили записать, что за стихотворение он написал, и поэт это сделал, так как сам потом признавался, что выбрал тактику сотрудничества со следствием. Остаётся только выяснить, кто мог проинформировать ОГПУ о существовании стихотворения, о котором Борис Пастернак рассказывал своим знакомым.

Анна Андреевна и Елена Сергеевна испытывали уважение друг к другу, и их общение в послевоенные годы являлось примером самых добрых и дружественных отношений. Анна Ахматова умерла в марте 1966 года, и, вспоминая то время, писательница Наталья Ильина пишет:

«Это уже февраль был (1966 года). Я приехала в больницу вместе с Еленой Сергеевной Булгаковой. Ахматова очень любила М.А. Булгакова… и сохранила нежную привязанность к его вдове…»

Но так было не всегда. В конце 30-х – начале 40-х годов поэтесса испытывала скрытую неприязнь к третьей жене писателя. Эта неприязнь нашла отражение в её стихотворении, посвящённом памяти умершего Михаила Булгакова. Стихотворение было написано в Ленинграде в марте 1940 года.

Среди литературоведов идёт спор, кто та гостья страшная, которую, по мнению Анны Ахматовой, писатель впустил в свой дом? Одни считают, что это третья жена писателя, но не могут объяснить, почему Анна Андреевна назвала Елену Сергеевну гостьей страшной. Другие утверждают, что гостья страшная – это смерть, но не могут объяснить, почему Булгаков «сам к себе впустил», если смерть приходит без приглашения, не обращая внимания на запертые двери. В этом литературоведческом споре правы первые. Актёр и режиссёр Михаил Козаков был знаком с Еленой Сергеевной, а его мать дружила с ней. Ей и рассказала Елена Сергеевна о том, как Анна Ахматова впервые ознакомила её со своим стихотворением.

Вскоре после смерти Михаила Булгакова Ахматова появилась в Москве и на сороковины пришла к Елене Сергеевне, вызвала её на лестничную площадку и прочитала ей на ухо: «Вот это я тебе, взамен могильных роз…»

Почему такой секрет? Почему, кроме Елены Сергеевны, слова стихотворения никто не должен был слышать? Ответ как раз в последних двух сточках второго четверостишья: «…И гостью страшную ты сам к себе впустил // И с ней наедине остался». Текст стихотворения Анны Ахматовой подсказывает, что к весне 1940 года у поэтессы уже не было сомнений, что именно Елена Сергеевна сообщила в ОГПУ о стихотворении Мандельштама.

Попробуем разобраться, почему Анна Андреевна могла прийти к такому выводу и что стало причиной восстановления добрых отношений между ней и вдовой писателя. Для этого необходимо будет внимательно отнестись к выводам, изложенным в предыдущей главе.

Слушая в гостях у Булгаковых главы «Великого канцлера», Ахматова не могла не узнать себя в образе Беатриче Георгиевны Дант, а Осипа Мандельштама – в образе Коровьева – Фагота, после чего ей стало ясно, что в основу романа легли реальные события. Поэтому Анне Андреевне не составляло труда догадаться, что за образом подруги главного героя нового романа Михаила Булгакова (Поэта) стоит жена писателя, Елена Сергеевна Булгакова. Но Маргарита в «Великом канцлере» наблюдает за очень необычным действием – на её глазах зарезали предателя-барона. Присутствие Маргариты в этом эпизоде романа подсказало Ахматовой – а скорее всего Мандельштаму, которому Анна Андреевна пересказала этот эпизод, – что Елена Сергеевна каким-то образом связана с ОГПУ.

Видимо поэтому, когда осенью 1935 года Льва Гумилёва и Николая Пунина арестовали и Ахматова приехала в Москву, чтобы добиться их освобождения, то первыми, к кому она обратилась за помощью, были Булгаковы. Но Михаил Афанасьевич, о котором говорили как о далеко не советском писателе и драматурге, ничем Анне Андреевне помочь не мог. И всё-таки именно к Булгаковым пришла в Москве со своим горем Анна Ахматова.

«30 октября (1935 года. – А.Р. ).

Приехала Ахматова. Ужасное лицо. У неё – в одну ночь – арестовали сына (Гумилёва) и мужа – Н.Н. Пунина. Приехала подавать письмо Иос. Вис. … В явном расстройстве, бормочет что-то про себя».

«31 октября

Отвезли с Анной Андреевной и сдали письмо Сталину. Вечером она поехала к Пильняку».

«4 ноября

Ахматова получила телеграмму от Пунина и Гумилёва – их освободили».

Из дневниковых записей Елены Сергеевны непонятно, ездил ли Михаил Афанасьевич передавать письмо в Кремль, но Елена Сергеевна точно участвовала в передаче письма. Передав письмо в Кремль, Анна Ахматова оставалась у Булгаковых и только вечером поехала к Борису Пильняку в Переделкино. А почему сразу после передачи письма не поехала к Пильняку? Почему только к вечеру появилась идея к нему обратиться? Чем Пильняк мог помочь?

Известный прозаик Борис Пильняк не мог помочь Анне Андреевне, и поэтесса это знала. В 1929 году Пильняка хоть и назначили руководителем Всероссийского Союза писателей, но в том же году от руководства отстранили за публикацию в Берлине повести «Красное дерево». То есть отстранили по идеологическим мотивам. Смысл поездки Ахматовой к Борису Пильняку был в том, что рядом с Пильняком в Переделкине жил Борис Пастернак. Анна Андреевна напрямую обратиться к Пастернаку не могла, так как её отношения с Борисом Леонидовичем испортились после невнятных ответов Пастернака на вопросы о Мандельштаме, которые ему в телефонном разговоре задал Сталин. Но то, что не могла сделать Ахматова, прекрасно мог сделать Борис Пильняк. Выслушав Анну Андреевну, Борис Андреевич пригласил к себе Бориса Леонидовича, и тот, конечно, согласился помочь Ахматовой. Борис Пастернак подготовил письмо, и оно вслед за обращением Ахматовой было направлено в Кремль.

Но сколько бы Пастернак в своём письме ни заверял Сталина в невиновности Льва Гумилёва и Николая Пунина, без ознакомления с материалами дел, которые вели ленинградские следователи, решения об освобождении Сталин бы не принял. Для пересылки дел из Ленинграда в Москву нужно время. Без ознакомления с делами Сталин дал бы распоряжение прекратить следствие и освободить арестованных, если бы просьба исходила не от поэта, а от руководства одного из самых секретных отделов ОГПУ. Булгаковы потому посоветовали Анне Андреевне вечером поехать к Пильняку в Переделкино, что письмо от Пастернака давало возможность скрыть участие семьи Булгаковых в деле освобождения Льва Гумилёва и Николая Пунина. Но это нисколько не принижает ценность направленного Борисом Пастернаком письма в защиту арестованных.

За скорое освобождение мужа и сына Ахматова должна была благодарить не столько Михаила Афанасьевича, сколько Елену Сергеевну, которая вместе с ней поехала передавать письмо, адресованное Сталину. Однако через пять лет Анна Андреевна на лестничной площадке прочитает вдове писателя стихи, в которых о Елене Сергеевне говорится как о страшной гостье, которую в свой дом пустил Михаил Булгаков. Что же произошло? Как Анна Ахматова смогла догадаться, что именно Елена Сергеевна информировала ОГПУ о написании Мандельштамом стихотворения про Сталина?

1 февраля 1934 года Михаил Булгаков закончил работу над главой «Великого канцлера», в которой от примуса в руках котообразного толстяка сгорел Торгсин. А это значит, в конце января 1934 года писателю уже известно, что Пастернак рассказывает своим знакомым о написанном Осипом Мандельштамом стихотворении. Но Булгаков в круг близких знакомых Бориса Пастернака не входил, и узнать об этом стихотворении писатель мог только от Анны Ахматовой, которая в январе 1934 года приехала в Москву по приглашению Мандельштамов, получивших квартиру в писательском доме.

Если бы анонимный телефонный звонок прозвучал в квартире Мандельштама до приезда Анны Ахматовой, то Анна Андреевна ничего бы, конечно, Булгакову не рассказала ни про стихотворение, ни про Пастернака, и глава «С примусом по Москве» если бы и появилась в тексте «Великого канцлера», то не раньше, чем Осип Мандельштам отправился в ссылку в Чердынь, то есть не раньше лета 1934 года. Однако Михаил Булгаков закончил работать над этой главой 1 февраля 1934 года. А это значит, что анонимный звонок, которым поэта предупредили о недопустимости дальнейшего распространения стихотворения, раздался в квартире Мандельштама в феврале 1934 года. О полученном предупреждении Осип Эмильевич жене не сказал (это видно по поведению секретарши Анны Ричардовны в эпизоде с пустым костюмом), но рассказал Анне Ахматовой, для чего пригласил её выйти на улицу и прогуляться. Из воспоминаний Ахматовой о прогулке с Мандельштамом по февральским московским улицам мы знаем, что закончил Осип Эмильевич свой разговор с Анной Андреевной словами: «Я к смерти готов».

Мандельштам не мог понять, почему ОГПУ лишь предупредило его телефонным звонком, а не пришло с обыском и арестом. Не знал Осип Эмильевич в феврале 1934 года, что не только его, но и Бориса Пастернака предупредили о недопустимости рассказывать своим знакомым о стихотворении Мандельштама. В том, что Бориса Леонидовича тоже должны были предупредить, сомневаться не приходится. Ведь, чтобы замять историю со стихотворением и не доводить дело до обысков, арестов и допросов, необходимо было не только предостеречь Мандельштама от дальнейшего его распространения, но и предупредить Пастернака, чтобы и он прекратил рассказывать, насколько злое стихотворение написал Осип Мандельштам.

О том, что Пастернака тоже предупреждали, Осип Эмильевич, видимо, узнал от самого Бориса Леонидовича, когда тот после скандала, устроенного Мандельштамом в ленинградском издательстве, пришёл к нему домой (эпизод в «Мастере и Маргарите» с пустым костюмом). Но раз Бориса Пастернака тоже предупреждали, то Осипу Мандельштаму стало ясно, что болтливость Пастернака стала причиной анонимного звонка, поэтому Осип Эмильевич тут же указал Борису Леонидовичу на дверь.

Мандельштама с момента анонимного звонка беспокоил вопрос, кто сообщил в ОГПУ о стихотворении, и, видимо, у него возникли подозрения, что это могла сделать Елена Сергеевна. Ведь не только в «Мастере и Маргарите» Коровьев во время бала повсюду сопровождает Маргариту, но и на вечернем приёме в честь Воланда в «Великом канцлере» рядом с Маргаритой тоже Коровьев. То есть, ещё до начала спецоперации Мандельштаму, видимо, было известно, что Елена Сергеевна, так же, как и он, сотрудничает с ОГПУ.

Уже в шестидесятые годы, объясняя в «Листках из дневника (О Мандельштаме)», почему она зимой 1934 года не пошла в гости к Булгаковым (куда была приглашена), Анна Ахматова пишет, что Осип Эмильевич не хотел, чтобы она общалась с актёрами Художественного театра, которые вечерами собирались у писателя. Но это какое-то странное объяснение, так как поэтесса вольна была выбирать, с кем из представителей московской творческой интеллигенции ей встречаться. Актёры и режиссёры МХАТа были ничем не хуже актёров других театров или поэтов, литературных критиков и художников. Видимо, Мандельштам подозревал, что информацию в ОГПУ передала Елена Сергеевна, и поэтому посоветовал Анне Андреевне к Булгаковым не ходить.

Могла ли жена писателя сообщить в Спецотдел о стихотворении, написанном Осипом Мандельштамом? И здесь мы подходим к главному: не только могла, но и должна была сообщить.

Если руководители спецоперации предупредил Елену Сергеевну, что необходимо держаться подальше от Николая Лямина, то ей не могли не сделать аналогичного предупреждения относительно Осипа Мандельштама, по доносу которого в квартире Булгакова ранее проводили обыск и который сейчас оказался соседом Михаила Афанасьевича по писательскому дому.

Когда после ареста Николая Эрдмана и Владимира Масса Михаил Булгаков сжёг часть романа, то Елена Сергеевна поняла: муж опасается, что информация о новом романе через Анну Ахматову может дойти до Мандельштама. Видимо, поэтому она записала в своём дневнике очень опасную для того времени фразу, что Михаил Афанасьевич сжёг часть романа. Вполне может быть, что Елена Сергеевна этой фразой предупреждала Спецотдел, что Булгаков опасается нового конфликта с Осипом Мандельштамом, но ошибку он уже совершил, и, сжигая часть романа, пытается её исправить.

В январе 1934 года Булгаков узнаёт от Анны Ахматовой и о стихотворении Мандельштама, и о том, что Пастернак об этом стихотворении рассказывает своим знакомым. Этой новостью Михаил Афанасьевич поделился со своей женой, и ей же первой он прочитал главу «С примусом по Москве». Услышав о коте, который с примусом разгуливает по Москве, Елена Сергеевна тут же информирует Спецотдел, что Пастернак рассказывает своим знакомым о злом стихотворении Мандельштама про Сталина. Ведь если своевременно не предупредить руководство Спецотдела о написанном Мандельштамом стихотворении, то когда ОГПУ получит информацию о стихотворении из других источников и следователи начнут допрашивать Мандельштама, то тот из-за затаённой ненависти к Булгакову всё расскажет о романе, который сейчас пишет её муж. А это значит, будет проведён обыск в квартире Булгаковых с целью изъятия рукописей. Рукопись романа будет изъята, а Михаила Афанасьевича в лучшем случае подвергнут допросу, но могут и сразу арестовать. Если накажут Мандельштама за стихотворение – а в том, что его рано или поздно всё равно накажут, Елена Сергеевна не сомневалась, то должны будут наказать и Булгакова за роман. (Неслучайно дальняя женщина предупреждает Римского, чтобы он боялся поцелуя Варенухи.) Но тогда участие Елены Сергеевны в спецоперации станет невозможным, так как жена осуждённого писателя не может, не вызывая подозрения, постоянно контактировать с иностранцами. Да и завести знакомство с американскими дипломатами Елена Сергеевна сможет, только если рядом будет Михаил Булгаков. Их семейный союз – один из ключевых элементов спецоперации, которая уже началась. Чтобы избежать неблагоприятного развития событий, Елена Сергеевна должна была сообщить об угрозе, возникшей из-за рапространения стихотворения Мандельщтама. Но эту угрозу можно предотвратить, если Мандельштам перестанет зачитывать стихотворение всё новым и новым слушателям, а Пастернак – рассказывать о том, что написал Осип Мандельштам. Поэтому в феврале 1934 года руководством ОГПУ было принято решение Мандельштама не трогать, но анонимными звонками предупредить и его, и Пастернака, чтобы оба помалкивали.

В своих воспоминаниях о муже Надежда Яковлевна Мандельштам пишет о неожиданном повороте в деле Осипа Эмильевича, которое произошло вскоре после вынесения ему приговора о ссылке в Чердынь:

«Винавер, которому часто приходилось ходить на Лубянку, первый узнал, что вокруг дела О.М. что-то происходит: «Какая-то особая атмосфера – суета, перешёптывания…» Оказалось: дело внезапно пересмотрено, новый приговор – «минус двенадцать». Всё это в неслыханных темпах – пересмотр занял не то день, не то несколько часов. Сами темпы свидетельствовали о чуде…»

Но чуда не было. Просто вмешался Спецотдел, которому необходимо было максимально облегчить приговор Мандельштаму, чтобы не возникало вопросов, почему следователи не придали значения роману Булгакова.

История с загранпаспортами свидетельствует, что Мандельштам на допросах дал показания на Михаила Булгакова, но обыска у писателя не устраивали и на допросы не вызывали. Объясняется это как раз тем, что следователи, которые вели дело Мандельштама, были информированы: этого делать нельзя.

Но всего этого не знала Анна Ахматова. Зато она знала, что анонимный звонок Мандельштаму был, вскоре после того как она рассказала Михаилу Афанасьевичу и о стихотворении Мандельштама, и о Пастернаке, который об этом стихотворении рассказывает своим знакомым. Анна Андреевна, видимо, считала, что если у Булгаковых не производили обыск и не изымали роман, то Осип Эмильевич на допросах ничего не рассказал о новом булгаковском романе. С момента ареста Осипа Эмильевича и до приезда Ахматовой в Воронеж поэтесса Мандельштама не видела, так как Анны Андреевны не было среди тех, кто поехал на вокзал провожать Осипа Мандельштама и Надежду Яковлевну в Чердынь. О том, что Мандельштам на допросах всё рассказал о романе Булгакова, Ахматова узнала от самого Мандельштама, когда приехала к ссыльному поэту в Воронеж.

Из того, что у писателя даже обыска не проводили и что новый булгаковский роман не вызвал интереса у следователей, Анна Андреевна сделала вывод, что информация о Борисе Пастернаке, рассказывающем своим знакомым о злом стихотворении Осипа Мандельштама, попала в ОГПУ через семью Булгаковых. Точнее, через Елену Сергеевну. Видимо, этой же точки зрения придерживался и Мандельштам.

Литературоведы, которые работают с дневником Елены Сергеевны, полагают, что Анна Ахматова пропала со страниц дневника потому, что Булгаковы её оберегали, поэтому не фиксировали на страницах дневника её визиты. Ничего подобного! Просто Анна Андреевна не хотела общаться с Еленой Сергеевной. Поэтому после записи об освобождении Николая Пунина и Льва Гумилёва никаких записей об Анне Ахматовой на страницах дневника нет.

То, что Ахматова в своём стихотворении «Памяти Михаила Булгакова» назвала Елену Сергеевну страшной гостьей, которую в свой дом впустил Михаил Булгаков, не могло не задеть самолюбия вдовы писателя. Елена Сергеевна не стала ничего поэтессе объяснять в тот день, когда Анна Андреевна прочитала ей на лестничной площадке стихотворение, посвящённое памяти Михаила Булгакова. Объяснение между ними произошло в Ташкенте, куда обе были эвакуированы во время войны. Ознакомившись с романом и, видимо, получив разъяснения от Елены Сергеевны о тех событиях, которые в романе отображены, поэтесса настояла на том, чтобы вдова писателя выучила стихотворение, посвящённое памяти её мужа. Слёзы мешали Елене Сергеевне запомнить стихотворение, но Анна Андреевна запретила его записывать, поэтому снова и снова терпеливо повторяла для Елены Сергеевны текст стихотворения.

Вскоре вдова писателя вернулась из Ташкента в Москву, а в её освободившуюся комнату переселилась Анна Ахматова. В этой комнате поэтесса напишет стихотворение, посвящённое уже Елене Сергеевне, и текст этого стихотворения свидетельствует, что примирение между двумя сильными женщинами состоялось и что Анна Андреевна никому не расскажет о той тайне, из-за которой она осуждала Елену Сергеевну. Причём в тексте стихотворения поэтесса намекает, что до разгадки этой тайны она смогла дойти сама:

Анна Ахматова сохранила как тайну, до которой смогла дойти сама, так и то, какие комментарии к событиям романа она услышала от Елены Сергеевны. Поэтому стихотворение «Памяти Михаила Булгакова» Анна Андреевна не включила ни в один из своих поэтических сборников. Литературоведы долгое время даже не догадывались, что у Анны Ахматовой есть стихотворение, посвящённое её покойному другу. Об этом стихотворении стало известно только после смерти поэтессы. Текст стихотворения сохранила в своей памяти Елена Сергеевна Булгакова.

Обратите внимание на даты: Анна Ахматова умерла в марте 1966 года, а в ноябре 1966 года журнал «Москва» начал публиковать роман «Мастер и Маргарита». Видимо, Елена Сергеевна передала роман в печать после смерти Ахматовой потому, что Анне Андреевне были известны все тайны булгаковского романа, и вдова писателя всё-таки опасалась, что после публикации «Мастера и Маргариты» поэтесса решится эти тайны раскрыть.

После того как вместе с письмом в правительство генеральному секретарю ЦК был отправлен отрывок из романа, Сталин позвонил Михаилу Булгакову и в телефонном разговоре предложил писателю встретиться. В первые дни после звонка Булгаков с нетерпением ожидал вызова в Кремль, но вызова не последовало, и личная встреча писателя с вождём так и не состоялась. Михаил Афанасьевич не раз задавал себе вопрос, почему Сталин, который сам предложил встретиться и переговорить, через некоторое время отказался от встречи.

Этот же вопрос продолжает волновать литературоведов и историков. Но когда читаешь, что исследователи творчества Михаила Булгакова пишут об отношении Сталина к Булгакову, то создаётся впечатление, что Сталин уснуть не мог, пока не придумает, чем бы ещё насолить Михаилу Афанасьевичу. Булгаковеды единодушны во мнении, что отказ от встречи связан с желанием Сталина ещё больше поиздеваться над писателем и драматургом, как он издевался в истории с паспортом или с неожиданным запретом его пьес. Однако самому Булгакову причина отказа от личной встречи и беседы виделась в другом.

Мы разгадали, что за образом Левия Матвея скрывается Михаил Булгаков, а за образом прокуратора Пилата – Сталин, поэтому беседа этих двух персонажей в конце «древних» глав романа передаёт взгляд писателя на то, как складывался бы его разговор с вождём, если бы Сталин всё-таки пригласил на беседу Михаила Булгакова. Своё мнение о причинах отказа Сталина от встречи писатель высказал словами Левия Матвея в том же разговоре Левия с Пилатом.

«Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал: «Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…»

Тут Пилат вздрогнул. В последних строчках пергамента он разобрал слова: «…большего порока… трусость».

Пилат свернул пергамент и резким движением подал его Левию.

– Возьми, – сказал он и, помолчав, прибавил: – Ты, как я вижу, книжный человек, и незачем тебе, одинокому, ходить в нищей одежде без пристанища. У меня в Кесарии есть большая библиотека, я очень богат и хочу взять тебя на службу. Ты будешь разбирать и хранить папирусы, будешь сыт и одет.

Левий встал и ответил:

– Нет, я не хочу.

– Почему? – темнея лицом, спросил прокуратор. – Я тебе неприятен, ты меня боишься?

Та же плохая улыбка исказила лицо Левия, и он сказал:

– Нет, потому что ты будешь меня бояться. Тебе не очень-то легко будет смотреть в лицо мне, после того как ты его убил».

Гонения на Церковь со стороны большевистской власти – вот в чём причина отказа Сталина от встречи с писателем.

Сталин, ознакомившись с отрывком из романа, сразу захотел с Булгаковым встретиться и побеседовать, но скоро понял, какую тему в предстоящем разговоре поднимет писатель, поэтому отказался от разговора. Михаил Булгаков же расценивал этот отказ как проявление трусости, о чём и сказал в романе словами Левия Матвея.

Поведением сборщика податей Левия Матвея, который после встречи с Иешуа бросил деньги на дорогу, Булгаков говорит, что не ради денег он пишет свой роман. Поэтому в разговоре с Пилатом Левий отказывается и от соблазнительных предложений прокуратора.

На страницах «Мастера и Маргариты» только двое пытаются спасти Иешуа – это Левий Матвей и прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Это говорит о том, что Михаил Афанасьевич знал: в борьбе за сохранение Русской Православной Церкви он не одинок, на его стороне Сталин. Поэтому в самом конце «древних» глав Михаил Булгаков, словами Левия Матвея, обращёнными к Понтию Пилату, просит у Сталина дать ему возможность закончить роман:

«– …Ты, конечно, хочешь зарезать меня?

– Тебя мне зарезать не удастся, – ответил Левий, оскалившись и улыбаясь, – я не такой глупый человек, чтобы на это рассчитывать, но я зарежу Иуду из Кириафа, и этому посвящу остаток жизни.

Тут наслаждение выразилось в глазах прокуратора, и он, поманив к себе пальцем поближе Левия Матвея, сказал:

– Это тебе сделать не удастся, ты себя не беспокой. Иуду этой ночью уже зарезали.

Левий отпрыгнул от стола, дико озираясь, и выкрикнул:

– Кто это сделал?

– Не будь ревнив, – скалясь, ответил Пилат и потёр руки, – я боюсь, что были поклонники у него и кроме тебя.

– Кто это сделал? – шёпотом повторил Левий.

Пилат ответил ему:

– Это сделал я.

Левий открыл рот, уставился на прокуратора, а тот сказал тихо:

– Это, конечно, немного сделано, но всё-таки это сделал я. – И прибавил: – Ну а теперь возьмёшь что-нибудь?

Левий подумал, смягчился и наконец сказал:

– Вели мне дать кусок чистого пергамента».

Михаил Булгаков не только закончил роман, в котором отобразил наиболее важные моменты своей биографии, но и рассказал нам о событиях, свидетелем которых он был. Причём свой правдивый рассказ о времени и о себе писатель изложил в очень увлекательной форме. Поэтому роман «Мастер и Маргарита» и в России, и за рубежом по праву называют одним из лучших литературных произведений двадцатого века.

Москва, сентябрь 2025 г.

Олег Лекманов в октябре 2024 года включён в список иноагентов.