Тихий Дон

Проблема авторства романа «Тихий Дон» ― проблема непростая. И первый вопрос, на который необходимо ответить, ― обоснованно ли утверждение, что автор этот ― не Шолохов?! Все выдвинутые до сих пор возражения против шолоховской кандидатуры («случай, небывалый в мировой литературе…», «материал, далеко превосходящий жизненный опыт и уровень образованности [4-х классный]…», «художественная сила, которая достижима лишь после многих проб опытного мастера…», «слишком много чудес!» ― А. Солженицын) являются умозрительными. От таких вопросов можно уйти (и уходят) с лёгкостью: если Шолохов ― автор романа, тогда он ― гений! А гению закон не писан! Остается, однако, главный свидетель обвинения ― роман «Тихий Дон». Роману рот не заткнешь! Продолжим же слушание показаний романа… Сюжет главы 14-й части первой несложен: Степан Астахов, извещённый об измене жены, возвращается домой после лагерных сборов; дома он зверски избивает Аксинью; расправе пытаются помешать два брата Мелеховы ― Петро и Григорий… Финал главы: «С этого дня в калмыцкий узелок завязалась между Мелеховым и Степаном Астаховым злоба. Суждено было Григорию Мелехову развязывать этот узелок два года спустя в Восточной Пруссии, под городом Столыпиным». И, действительно, согласно 4-й главе части 4-й, в бою под городом Столыпиным Григорий Мелехов спасает Степану Астахову жизнь. Рассказ об этом спасении включён в занимающее три страницы изложение воспоминаний Григория о военных событиях 1915 ― 1916 годов (майские бои под деревней Ольховчик; июльские ― под Равой-Русской; стычка под Баянцем; город Столыпин; Луцкий прорыв в мае 1916- го)… Никаких противоречий здесь вроде бы не обнаруживается. Разве что захочется задать один вопрос. Рава-Русская, Луцк, Баянец, Восточная Пруссия, Столыпин… Стоп! Нет такого города. Рава-Русская есть, Луцк имеется, а Столыпина нет. Был, правда, один ― Столыпин, Пётр Аркадьевич. Да только он не город, а Председатель Совета Министров… Зайдем с другой стороны. Когда состоялся этот бой? С. Н. Семанов, составивший биографию Г. П. Мелехова, относит его к 1915 году [1] . Действительно, в тексте рассказ помещён после воспоминаний о боях летом 1915 года и перед мыслями о Луцком прорыве в мае 1916-го. Значит, Восточная Пруссия, лето 1915-го? Но летом 1915-го никаких боев в Восточной Пруссии не было. Что ж было? А было то, что после Августовской оборонительной операции русская армия Восточную Пруссию оставила. Имя же своё Августовская операция получила не по времени (месяц август), а по месту ― город Августов. Началась же эта операция 25 января и закончилась 13 февраля 1915 года (7 ― 26 февраля по новому стилю). Вернуться в эти места русские смогли ровно через 30 лет ― в январе 1945-го. Прекрасно! А что мы видим в тексте? «Казачьи кони копытили аккуратные немецкие поля…» (ч. 4, гл. 4). Не снег на полях, а поля! Но если поле снегом не занесло, зимой следа на нём не оставишь, промёрзшая земля под копытом не вдавливается, а звенит! «Ветер сорвал с Григория фуражку…» (ч. 4, гл. 4). Фуражку, а не папаху, как положено по уставу! А ведь в русской армии по сию пору переход на зимнюю форму одежды происходит в октябре. Значит, для Григория Мелехова и всего 12-го казачьего полка лето 1915 года наступило в январе?! Существует ли какое-то объяснение этому разгильдяйству? Да, и ключ к разгадке ― город Столыпин. «Суждено было Григорию Мелехову развязывать этот узелок два года спустя в Восточной Пруссии, под городом Столыпиным» (ч. 1, гл. 14). Дело в том, что по внутренней хронологии романа (с этим согласен и С. Н. Семанов ― Указ. соч., с.108) драка братьев Мелеховых со Степаном Астаховым произошла в середине лета 1912 года. И, следовательно, слова «два года спустя» означают ― лето 1914 года! Тут, как нельзя кстати, «город Столыпин». Это четкое и недвусмысленное указание на один-единственный день ― 4 (17) августа 1914 года. Города Столыпина на карте Восточной Пруссии нет и не было. Был город Stalluponen, в нынешнем русском написании Сталюпенен или (более близком к немецкому оригиналу) ― Шталлюпенен. На русских же штабных картах 1914 ― 1915 годов город этот назывался: Сталупененъ. Он дал имя первой в европейской войне наступательной операции русских войск ― Сталлюпененское сражение. Для чего пришлось перекорёживать славное в истории русского оружия имя? Ведь «Столыпиным» он назван дважды, причем не в речи персонажей, а в авторской! А правильно он вообще ни разу не назван! Причина ― Шолохов. Он не сумел прочесть название города в рукописи и, переписывая, поставил, вместо правильного (в том числе и грамматически): «под городом Сталупенен», своё дурацкое: «под городом Столыпиным». Нас поджидает, однако, ещё один сюрприз: дело в том, что Григорий Мелехов никоим образом не мог спасти Степана Астахова в Сталлюпененском сражении, поскольку с июля по август 1914 года безотлучно находился в рядах 8-й армии, действовавшей на Юго-Западном фронте (ч.3, гл. 5, 10 ― 13, 16, 17, 20), откуда по ранению (ч. 3, гл. 20) отбыл прямо в московский госпиталь (ч. 3, гл. 21,23). Как это всё понять, объяснить? Объяснение одно: замысел романа сформировался не сразу, и Автор какое-то время колебался, на какой фронт ― Северо-Западный или Юго-Западный ― послать своего героя. Иными словами, Автор не сразу решил какой роман писать ― «Тихий Дон» или «Август Четырнадцатого». Отправив Григория Мелехова в Галицию, Автор тем не менее захотел сохранить эпизод его встречи со Степаном Астаховым. Он перенёс этот фрагмент в начало следующей части и поместил его среди воспоминаний о событиях 1915 ― 1916 годов. Автор не преуспел в одном: не успел выправить датировку в части 1-й («два года спустя») и не устранил приуроченность эпизода к Сталлюпенскому сражению. Шолохов так никогда и не понял, какую ловушку смастерил ему Автор; в издании 1945 года он отважился лишь на одну поправку: заменил «ы» на «о», так что теперь читается: «под городом Столыпином». Вторая подглавка 2-й главы 4-й части повествует о дальнейшей судьбе Ильи Бунчука, дезертировавшего в главе 1-й; «Через три дня, после того, как бежал с фронта, вечером Бунчук вошёл в большое торговое местечко, лежавшее в прифронтовой полосе. В домах уже зажгли огни. Морозец затянул лужи тонкой коркой льда, и шаги редких прохожих слышались ещё издали. Бунчук шёл, чутко вслушиваясь, обходя освещённые улицы, пробираясь по безлюдным проулкам. При входе в местечко он едва не наткнулся на патруль и теперь шёл с волчьей торопкостью, прижимаясь к заборам, не вынимая правой руки из кармана невероятно измазанной шинели ― день лежал, зарывшись в стодоле в мякину. В местечке находилась база корпуса, стояли какие-то части, была опасность нарваться на патруль, поэтому-то волосатые пальцы Бунчука и грели неотрывно рубчатую рукоять нагана в кармане шинели». Вчитаемся во второй абзац ― что нового мы узнали? Ну, например, что «в местечке находилась база корпуса», а потому «была опасность нарваться на патруль». Но указание на эту умозрительную опасность, призванное объяснить осторожность Бунчука, для читателя не обладает такой уж непреложной ценностью. Ему ― читателю ― достаточно было бы информации, полученной из первого абзаца: «При входе в местечко он едва не наткнулся на патруль». Так наткнулся или не наткнулся, умозрение или реальность? И то и другое, потому что ― два варианта: «При входе в местечко он едва не наткнулся на патруль и теперь шёл с волчьей торопкостью, (…) не вынимая правой руки из кармана невероятно измазанной шинели». «В местечке находилась база корпуса, стояли какие-то части, была опасность нарваться на патруль, поэтому-то волосатые пальцы Бунчука и грели неотрывно рубчатую рукоять нагана в кармане шинели». Нетрудно обнаружить, что второй абзац дублирует заключительную часть первого. О цели такой авторской щедрости говорить, по-видимому, не приходится ― один из вариантов черновой и отброшенный. Какой из двух? На этот вопрос нам даёт ответ глава 28-я части 5-й (в первых изданиях глава 29-я). Она повествует о пленении восставшими казаками экспедиции Подтёлкова. Жизни Бунчуку остается ещё на две главы, и заготовки к описанию его идут в дело: «Бунчук подошёл к своей бричке, стоявшей возле амбара, кинул под неё шинель, лег, не выпуская из ладони рубчатую револьверную рукоять. Вначале он подумал было бежать, но ему претили уход тайком, дезертирство…» В этой фразе нашли своё место и «шинель» и «рубчатая рукоять» нагана (наган, как известно, пистолет револьверного типа). Не случайно вспыхивают у Бунчука мысли о бегстве и дезертирстве ― они навеяны ему 2-й главой 4-й части. Подчеркнём одно важное обстоятельство: отброшенные варианты Автором сохранялись с целью возможного использования в будущем. Отброшенные фрагменты не вымарывались, что и явилось причиной введения их М. Шолоховым в беловой текст. Очень редко, да и то, говоря лишь о персонажах, казачеству чуждых автор «Тихого Дона» позволяет романному слову растечься по генеалогическому древу. Таков, например, рассказ об отце сотника Листницкого: «Старый, давно овдовевший генерал, жил в Ягодном одиноко. Жену он потерял в предместье Варшавы в восьмидесятых годах прошлого столетия. Стреляли в казачьего генерала, попали в генеральскую жену и кучера, изрешетив во многих местах коляску, но генерал уцелел. От жены остался двухлетний тогда Евгений. Вскоре генерал подал в отставку, перебрался в Ягодное (земля его ― четыре тысячи десятин ― нарезанная ещё прадеду за участие в Отечественной войне 1812 года, находилась в Саратовской губернии) и зажил чёрнотелой, суровой жизнью» (ч. 2, гл. 14). Таков облик текста в издании 1956 и последующих годов. По сравнению с изданиями 1928 ― 1953 годов в нём произведены два изменения. Первое касается польских дел (ранее в генерала стреляли не «в предместье», а «в предместьях» Варшавы): второе ― землевладения: до 1956 года земля в Саратовской губернии нарезалась прадеду генерала за участие не «в Отечественной войне 1812 года», но «в Отечественной 1812 года войне». Сочетание «война 1812 года» получено простым изменением порядка слов и, действительно, не режет ни глаз, ни слух, чего не скажешь о «1812 года войне». Быть может, необычным последнее сочетание стало лишь в наши дни? Ничуть не бывало, сошлёмся лишь на заглавия двух книг: М. Богданович «История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. Составлена по Высочайшему повелению» (тт. I ― III. СПб., 1859 ― 1860) и сборник «Генерал-квартирмейстер К. Ф. Толь в Отечественную войну 1812 года» (СПб., 1912). Так что, порядок слов издания 1956 года был правильным и в 1928, и в 1968 годах. Правильным, но не единственно возможным. Приведем для примера две другие книжные публикации: Н. Дубровин «Отечественная война в письмах современников (1812 ― 1815)» (СПб., 1882) и В. И. Гомулицкий (Гео) «Отечественная война. Работа по обнародованию документов» (Варшава, 1902). Итак, во второй половине XIX и в начале XX веков употреблялись два обозначения. Были ли они равноправны? Видимо, нет. Полная форма ― Отечественная война 1812 года ― была принадлежностью официальной публицистики (трёхтомник М. Богдановича, например, был составлен «по Высочайшему повелению»). Массированное вторжение официального наименования в язык можно с уверенностью датировать 1912 годом ― празднованием столетия Отечественной войны, когда прессу и книжный рынок захлестнул мощный поток юбилейной литературы. Но в тексте «Тихого Дома» мы обнаруживаем не «Отечественную войну 1812 года», а какой-то странный гибрид двух форм «Отечественная 1812 года война»! Единственным разумным объяснением этого казуса может быть лишь допущение, что в первоначальное написание: «(…) земля его (…) нарезанная ещё прадеду за участие в Отечественной войне, находилась в Саратовской губернии» ― была внесена надстрочная правка: 1812 года «(…) за участие в Отечественной войне, находилась (…)». Шолохов, копируя рукопись, просто-напросто вставил слова «1812 года» на неподходящее место. Но сделав такое допущение, мы обязаны ответить и на вопрос: чем была вызвана правка? Ведь до того, как началась другая Отечественная ― Великая, 1941 ― 1945 годов, автор, написавший «Отечественная война», мог быть уверен, что его поймут правильно. А вставка в текст была произведена заведомо раньше 1928 года! Обратимся поэтому к другому времени и к другой войне. С 1914 по 1918 год на пространствах Европы и Передней Азии шла война, которую мы называем первой мировой, а современники именовали Великой, европейской, германской, империалистической. Существовал, однако, краткий период, когда со всеми этими наименованиями конкурировало другое: с июля 1914 по 1915 год в России войну официально называли Второй Отечественной… (см., например, коллажи из газетных заголовков в «Августе Четырнадцатого» А. И. Солженицына: «Думайте теперь же о Музее Второй Отечественной войны!» и др.). Только в этот период и имело смысл уточнять, о какой Отечественной войне идёт речь. Из вышесказанного следуют два вывода: 1. Правка вносилась в текст, написанный до июля 1914 года. 2. В 1916 году наименование «Вторая Отечественная» полностью исчезает из языка. Следовательно, правка вносилась в текст не позднее 1916 года. На основании этих двух выводов мы приходим к заключению: К июлю 1914 года две части первой книги романа были в основном написаны. Не позднее 1916 года Автор приступил к переработке романа. В ноябре 1916 года на побывку с фронта прибыл в хутор Татарский Митька Коршунов ― «друзьяк» и шурин Григория Мелехова: «Митька пробыл дома пять дней. (…) Как-то перед вечером заглянул и к Мелеховым. Принёс с собой в жарко натопленную кухню запах мороза и незабываемый едкий дух солдатчины» (ч. 4, гл. 6). Какой странный эпитет ― «незабываемый»… Кто не мог забыть этот запах? Митька? Но он-то уж точно к своему запаху привык. В курене Мелеховых Митьку встретили Дарья, Ильинична и Пантелей Прокофьевич. Однако про Пантелея Прокофьевича сказано, что он «сидел, не поднимая опущенной головы, будто не слышал разговора»; значит, и резиньянции по поводу запаха исходят не от него: Что же касается женщин, то они войны ещё и не нюхали (до гражданской остается целый год). Странно и загадочно! А вот Григорий и Петро Мелеховы, бросив два развалившихся фронта ― германский и противобольшевистский, дождались прихода красных: «И сразу весь курень наполнился ядовито-пахучим спиртовым духом солдатчины, неделимым запахом людского пота, табака, дешёвого мыла, ружейного масла, ― запахом далёких путин» (ч. 6, гл. 7). Тут бы Петру и Григорию самое время вспомнить этот запах, ан нет… Разобраться в ощущениях героев нам помогает другой фрагмент, описывающий вернувшегося из плена Степана Астахова, мужа Аксиньи: «Наутро ― Степан ещё спал в горнице ― пришёл Пантелей Прокофьевич. Он басисто покашливал в горсть, ждал, пока проснётся служивый. Из горницы тянуло рыхлой прохладой земляного пола, незнакомым удушливо-крепким табаком и запахом дальней путины, каким надолго пропитывается дорожный человек» (ч. 6, гл. 7). Займемся сравнительной одорологией ― сопоставим характеристики запахов: ч. 4, гл. 6 дух солдатчины едкий ч. 6, гл. 16 дух солдатчины ядовито-пахучий спиртовой запах людского пота табака дешёвого мыла ружейного масла запах дальних путин ч. 6, гл. 7 удушливо-крепкий табак запах дальней путины. За пределами сопоставления остались две невещественных характеристики: «незабываемость» в части 4-й и замечание о том, что «запахом дальней путины (…) надолго пропитывается дорожный человек» в 6-й части; при этом сам «запах дальних путин является неотъемлемой принадлежностью «духа солдатчины» (гл. 16 часть 6-я). Разгадка «незабываемого» духа здесь и лежит: это тот запах, «каким надолго пропитывается солдат. И, значит, запах этот не «незабываемый», а неотвязный, неистребимый, неустранимый, неизбывный, неизбываемый ! Именно слово «неизбываемый» и не сумел прочесть в рукописи дура Шолохов: «Митька пробыл дома пять дней. (…) Как-то перед вечером заглянул и к Мелеховым. Принёс с собой в жарко натопленную кухню запах мороза и неизбываемый едкий дух солдатчины» Да не упрекнут нас в крохоборстве: речь не идёт об опечатках или ошибках чтения, речь вообще не идёт об одном слове. Дело в принципе ― принципе Авторской поэтики. А поэтика эта в значительной степени построена на столкновениях, на конфликтах, на неуживающихся друг с другом качествах. Этот единый принцип организует описания людей, животных, растений и запахов. Как, например, в данном случае: жарко натопленная кухня ― запах мороза; Запах мороза Митька принёс с улицы, запах солдатчины он носит с собой зимой, летом, всегда. Свежесть мороза обманчива, затхлость есть сущность ― «дух». Эпопея корниловской армии, отступившей, чтобы сражаться и победить, уже современниками рассматривалась как великое деяние. И хотя гражданская война дала в дальнейшем новые примеры «ледяных походов» (отступление колчаковской Якутской армии, гибельный «отступ» в Персию Уральской казачьей армии), история запомнила первый ― Корниловский. Трагедия армии уходящей на верную смерть, слишком эпична, чтобы мимо неё мог пройти хотя бы один, писавший о войне на Юге. Не прошёл и автор «Тихого Дона», поместив в эту заведомо неказачью массу единственного из первостепенных персонажей, социально близкого отступавшим, ― сотника Евгения Листницкого. Итак, начало «Ледяного похода» ― книга II, часть 5-я, глава 18-я; «Накапливались сумерки. Морозило». Всё, как будто, верно: поход ― «ледяной», значит, уместен и мороз. Но вслед за этим ― продолжение: «От устья Дона солоноватый и влажный подпирал ветер». «Влажный ветер» ни при какой погоде не может «морозить», а если «морозит» не ветер, то сам ветер не может оставаться влажным. Дальше ― больше: «― Господин командир! ― окликнул Неженцева подполковник Ловичев, ловко перехватывая винтовку. (…) Прикажите первой роте прибавить шаг! Ведь так и замёрзнуть немудрено. Мы промочили ноги, а такой шаг на походе…» «На взрыхленной множеством ног дороге кое-где просачивались лужи . Идти было тяжело, сырость проникала в сапоги». «― Россия всходит на Голгофу… Кашляя и с хрипом отхаркивая мокроту, кто-то пробовал иронизировать: ― Голгофа… с той лишь разницей, что вместо кремнистого пути ― снег, притом мокрый, плюс чертовский холодище». Значит, всё-таки холодно. Но холод ― он бывает разный: бывает мороз, а бывает и пронизывающая сырость. Замёрзнуть можно и тогда, когда кругом слякоть и лужи. Но если подморозит ― луж нет, они затягиваются льдом. А мы что видим: «кое-где просачивались лужи», то есть типичная оттепель, да и ветер влажный. На морозе ноги мёрзнут, но не промокают; при морозе снег бывает всякий: лёгкий, тяжёлый, пушистый, хрустящий, но только не мокрый. А в тексте прямо сказано: «снег, притом мокрый»! В чём причина такой противоестественности описания? За ответом обратимся к тексту первых изданий романа, но не к процитированному отрывку, а к другим «метеорологическим» фрагментам: « Моросил изморозный дождь , фонари кидали на лужу мерклые дорожки света» (ч. 3, гл.22); «В этот день изморозный дождь сеялся с полдня» (ч. 5, гл. 2); «Ветер клубил за перелеском морозную пыль» (ч. 4, гл. 21). В первых двух случаях ситуация понятна ― речь идёт о моросящем дожде, и, следовательно, читать надо не «изморозный дождь», но «измороСный дождь». С третьим случаем положение иное, поскольку «морозной пыли» предшествует сообщение, что Мишка Кошевой и Алексей Бешняк «таились в ярке возле покинутого обвалившегося колодца, вдыхая разреженный морозом воздух». Становится ясно, что в первых изданиях «Тихого Дона» и «изморозный» в значении «изморосный», и «морозный» в значении «морозный» одинаковым образом писались через «З». Такая орфография противоречила правилам, достаточно сослаться на написание в «Толковом словаре» Вл. Даля. Тем не менее, «изморось» через «З» ― не выдумка Шолохова. Андрей Белый, роман «Серебряный голубь», Москва, издательство «Скорпион», 1910 год: «(…) изморозь дышала на него своей пылью: вокруг изморозь крутилась ― всё пространство (…) казалось, плясало в слезливом ветре (…) А окрест ― мразь да грязь: плясал дождик, на лужах лопались пузыри (…)» (с. 73 ― 74); «А изморозь хлестала ― пуще да пуще (…)» (с. 81). Сергей Есенин ― 1924 год: Итак, написание через «З» ― установленный факт. Но А. Белый позволяет нам заглянуть ещё дальше, в корни орфографической, пусть и распространенной, но ошибки: «А окрест ― мразь да грязь: плясал дождик, на лужах лопались пузыри (…)» (с. 81). «(…) бешенней дождливая заметалась мразь (…)» (с. 77). Логично предположить, что основание ошибки ― псевдоисторическое, а именно, построение ложного уравнения: Мразъ ― мороз ― изморозь Мразь ― морозь ― изморозь Затруднений с чтением «изморозь», как изморось , естественно, не возникало ― на конце слова любой звонкий согласный оглушается. Затем вступали в действие навыки исторической орфографии: морозь ― морозить вполне соответствовало паре мороз ― морозить. Истина, однако, в том, что церковно-славянского МРАЗЬ не существует. «Мразь» ― слово сугубо русское, диалектное (костромское, тверское, ярославское), и значит вовсе не «мелкий дождь, ситничек», а «мерзость». Переводя «Тихий Дон» на новую орфографию, Шолохов хорошо справился со словом «морозил», потому что рядом стоял «изморозный дождь». Ещё проще было, когда глагол вовсе отсутствовал: «изморозный дождь» ― не «град», понятное дело, а « изморосный дождь». А вот с «Ледяным походом» затычка вышла… А вы сами попробуйте чужой роман без ошибок переписать, чтобы получилось, как у Автора: «Накапливались сумерки. Моросило . От устья Дона солоноватый влажный подпирал ветер». Среди множества вымышленных персонажей (начиная с главных героев) в романе действуют и исторические лица: Каледин, Корнилов, Краснов, Алексеев, Подтёлков, Лукомский… В двух эпизодах появляется император Николай II: в первом он вручает георгиевскую медаль Кузьме Крючкову; во втором ― последний раз в жизни покидает здание Ставки в Могилёве. Свидетелем этого последнего события становится Евгений Листницкий: «Бледнея, с глубочайшей волнующей яркостью воскресил он в памяти февральский богатый красками исход дня, губернаторский дом в Могилёве, чугунную запотевшую от мороза огорожу и снег по ту сторону её, испещрённый червонными бликами низкого, покрытого морозно-дымчатым флёром солнца. За покатым свалом Днепра небо крашено лазурью, киноварью, ржавой позолотой, каждый штрих на горизонте так неосязаемо воздушен, что больно касаться взглядом. У выезда небольшая толпа из чинов ставки, военных, штатских… Выезжающий крытый автомобиль. За стеклом, кажется, Фредерикс и царь, откинувшийся на спинку сиденья. Обуглившееся лицо его с каким-то фиолетовым оттенком. По бледному лбу косой чёрный полукруг папахи, формы казачьей конвойной стражи. Листницкий почти бежал мимо изумлённо оглядывавшихся на него людей. В глазах его падала от края чёрной папахи царская рука, отдававшая честь, в ушах звенел бесшумный холостой ход отъезжающей машины и унизительное безмолвие толпы, молчанием провожавшей последнего императора» (ч. 4, гл. 10). В этом фрагменте сразу бросаются в глаза пушкинские реминисценции: «унизительное безмолвие толпы» имеет своей причиной «Бориса Годунова» ― «Народ безмолвствует», а сцена бега Листницкого, со звоном молчания в ушах и видением императорской руки, отсылает к «Медному Всаднику» ― Заметим, что, в отличие от поднятой руки Петра I, рука Николая II падает. Отметим и ещё один момент многозначительного сходства: Листницкого зовут Евгений! Это то, что касается литературной истории [2] . Что же касается истории, то и эта сторона не вызывает нареканий: Ставка русского Верховного Главнокомандования находилась в Могилёве; неделю, следующую за отречением, Николай действительно провёл в Ставке (прибыл в Могилёв вечером 3 марта и отбыл навсегда 8 марта 1917 года); среди сопровождавших императора лиц находился отец обер-гофмейстерины Нарышкиной, министр двора и уделов, канцлер Империи граф Владимир Борисович Фредерикс, прозванный при дворе «Щелкунчиком» (Nussknacker) и переживший своего императора на 9 лет. Правда, вскоре после прибытия в Могилёв Фредерикс исчез и был обнаружен (и арестован) лишь спустя несколько дней в Гомеле. Тем не менее в Ставке он был. Это факт. Вообще Фредерикс в качестве спутника царя личность известная, а после «Заговора императрицы» П. Е. Щёголева ― А. Н. Толстого даже популярная. Например, его видел во сне Остап Бендер: «Государь-император, а рядом с ним, помнится, ещё граф Фредерикс стоял, такой, знаете, министр двора» («Золотой телёнок», ч.1, гл. 8). Но всё-таки одно недоумение остается ― дело в том, что в первой (журнальной) публикации «Тихого Дона» императора сопровождал не Фредерикс, а Дитерихс . Опечатку видеть здесь вряд ли возможно. Во-первых, и наборщики, и машинистки практически всегда заменяют незнакомое слово более известным, а Фредерикс, несомненно, был более известен. Во-вторых, невозможно представить себе такое написание фамилии Фредерикс, чтобы её можно было спутать с «Дитерихс»: строго говоря, совпадает в этих двух фамилиях лишь последовательность трёх букв ― «-ери-». Поэтому, в имени «Дитерихс» следует видеть ошибку Авторского текста. Именно ошибку, поскольку никакого Дитерихса в феврале-марте 1917 года в Ставке не было. А был ли сам Дитерихс? В советской литературе существует ещё одно произведение, в котором упоминается этот загадочный человек ― роман Дмитрия Нагишкина «Сердце Бонивура». В романе описываются трудные дни 1922 года на Дальнем Востоке и, в частности, последний правитель Белого Приморья. Нагишкин его по имени-отчеству так до конца романа и не называет, но сообщает о нём следующее (в главе 12-й «Рождение диктатора»): «Генерал Дитерихс, бывший в том возрасте, который из вежливости называют преклонным, в революции потерял всё». Надо полагать, видимо, что речь идёт о сенильном старце, тем более, на следующей же странице Нагишкин прямо пишет: «выживший из ума старый Дитерихс…». Сколь же велико будет наше удивление, когда Гэй Ричардс в своей книге «Охота на царя» при имени Дитерихс сочтет нужным добавить: «в период 1-й мировой войны он одно время был самым молодым генералом русской армии…» [3] Действительно, ну и генералы были ― выживший из ума старик ― самый молодой! Ничего нельзя понять… Кто же он был на самом деле, этот молодой старик? Генерал Михаил Константинович Дитерихс родился в 1874 году, так что Нагишкин мог позволить себе не бравировать чрезмерной вежливостью ― в 1922 году генералу Дитерихсу не было и 50. Был он молод и в годы первой мировой ― к началу с войны ему исполнилось 40. А. А. Брусилов, приняв командование Юго-Западным фронтом, характеризует его как генерала «очень способного и отлично знающего своё дело». Был он заметной фигурой и в гражданскую войну: в 1918 принимает участие в чехословацком выступлении во Владивостоке, затем получает назначение начальником штаба ген. Я. Сырового; после ухода генерала Р. Гайды назначается командующим Сибирской армией, а затем, после отставки Лебедева, становится главнокомандующим фронтом и начальником штаба Верховного Правителя. Впрочем, вскоре на Дитерихса возлагают ответственность за неудачи на фронте, отрешают от должности и назначают на его место ген. Н. П. Сахарова. Дитерихсу же поручают возглавить следственную комиссию по делу об убийстве царской семьи. Вместе с комиссией он отступает из Сибири, добирается до Харбина, оттуда едет во Владивосток, где публикует двухтомное собрание материалов «Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале» (Владивосток, типография Военной академии, 1922). Во Владивостоке же он избирается (после падения правительства братьев Меркуловых ― так называемого «чёрного буфера») единоличным Правителем Приморья и Воеводой Земской Рати. Он объявляет «крестовый поход» на Москву за восстановление на престоле «законного хозяина Земли Русской, помазанника Божия из Дома Романовых», но 25 октября 1922 года на борту японского миноносца покидает Владивосток. Из Японии он направляется в Китай, где становится во главе Восточного отделения Русского Обще-Воинского Союза (РОВС). В 1937 году генерал Дитерихс скончался [4] . Обратимся, однако, к интересующим нас временам, к 1917 году. Так вот, ни в феврале, ни в марте Дитерихса в Могилёве не было, не было его и в России вообще, поскольку в это время он командовал дивизией, отправленной на помощь союзникам и сражавшейся на Салоникском фронте. В Россию же М. К. Дитерихс вернулся лишь в июне 1917 года. И вот тут-то обнаруживается самое замечательное: вернувшегося в Россию генерала Дитерихса назначают генерал-квартирмейстером Ставки в Могилёве. Должность эту он получает, видимо, по представлению А. Ф. Керенского [5] , после похода генерала Крымова на Петроград («Корниловский мятеж»). Попытаемся разобраться. Весной 1917 года Дитерихса в Ставке не было. Следовательно, ни в каких исторических источниках, описывающих низвержение самодержавия, мы имени Дитерихса не найдем. Перед нами несомненная ошибка, но какого рода? Это не ошибка невежды, не умеющего разобраться в разноголосице архивных и мемуарных свидетельств: не могло попасть ни в архивы, ни в мемуары имя человека, не имевшего никакой связи с событиями. Но всё станет на свои места, если допустить, что перед нами ошибка человека, бывшего не очевидцем, но современником событий. Если допустить, что Автор «Тихого Дона» ознакомился с деятельностью Ставки в краткий промежуток времени между отставкой Корнилова и убийством Духонина (5 сентября ― 20 ноября ст. ст.), то описывая пребывание императора в Ставке и не имея возможности опереться на мемуары (ещё ненаписанные!), он легко мог ошибиться, сочтя, что нынешний генерал-квартирмейстер Ставки остался от старого режима. Заслуживает внимания ещё одна характерная неточность: император посетил Ставку в марте (3 ― 8 ст. ст.), а Евгений Листницкий вспоминает «февральский богатый красками исход дня» (ссылка на разницу старого и нового стилей только усугубляет дело ― 3 и 8 марта старого стиля соответствует 16 и 21 нового). В 1956 году Б. Л. Пастернак был, как и в предыдущие дни десятилетия, озабочен проблемой «первого поэта»: