Марсианские хроники

Написать короткое предисловие к собранию сочинений Рэя Брэдбери?! Ничего себе задачка… О нем у нас сказано, вероятно, больше, чем о ком-либо другом из современных американских фантастов, — и сказано, не в пример иным, только доброе. Тиражи его переводов в советское время били все мыслимые рекорды (благо, платить ничего не надо было), лихо перевалив восьмизначный рубеж, — ив этом ажиотаже перевели, казалось, вообще все, что он успел написать — до последней строчки! (Правда, это только так казалось — но об этом чуть ниже…) Имя автора «Марсианских хроник», «451 по Фаренгейту» и «Вина из одуванчиков» было на слуху даже у тех, кто ни разу не открыл ни единой фантастической книги, оно превратилось в визитную карточку подобной литературы, своего рода положительную рекомендацию: знаете, оказывается, что-то есть и в этой… как ее там? — фантастике! А тут еще мое собственное «погружение» в фантастический мир Рэя Брэдбери — и, как следствие, около десятка разнообразных публикаций, выброшенных «на поверхность». Предложили бы написать очерк, книгу — за милую душу! Но кратко?.. Мое увлечение личностью и творчеством этого автора насчитывает четверть века. И, как во всяком серьезном и продолжительном романе, были и иллюзии, и переоценки, подъемы и спады, периоды безоглядного преклонения сменялись временным охлаждением, а затем — новый всплеск интереса… Первым зарубежным писателем-фантастом, с которым мне удалось наладить переписку еще в начале семидесятых, стал Брэдбери. И первый мой опубликованный литературно-критический материал (случилось это в 1976 году) — рецензия на новую книгу его переводов. И первый длинный очерк (а этот вышел в 1980-м) — о его же детстве и юности. И первая задуманная книга (увы, так и не осуществленная) — также о нем. А когда я впервые в жизни переступил порог его дома на тихой и ничем не примечательной улочке Чевиот-Драйв в северном предместье Лос-Анджелеса; или в другой раз, когда с помощью Фредерика Пола разыскал в захолустном, примостившемся чуть севернее Чикаго Уокегане дом, где Брэдбери родился и вырос, — меня не покидало убеждение, что уже бывал в тех местах. И временах — в Иллинойсе 1920-х и в Южной Калифорнии десятилетием позже. Так ярко и подробно он, оказывается, описал свои детские годы, лишь порой слегка «замаскировав» их марсианскими или иными фантастическими декорациями, что не составляло большого труда «вычислить» то время и ту обстановку, что его окружала… [1] И еще одно. Первые произведения Брэдбери я прочитал в начале шестидесятых — как только они появились в русских переводах. С тех пор перечитывал их неоднократно, и по сей день он мне не прискучил. Не устарел, не надоел… Поэтому в этом предисловии я не стану останавливаться подробно на жизненном пути писателя — интересующихся отсылаю к собственному очерку «Побег из детства» [2] , — и даже не на его главных книгах, о которых уже столько и без меня написано. Любопытнее, на мой взгляд, история иная — история во всех отношениях занятных и непростых отношений моего героя с научной фантастикой , с которой его имя, казалось бы, в первую очередь и ассоциируется. Путаница началась еще у него на родине, ну а когда книги Брэдбери пришли к нам, мы — что ж, по обыкновению «дохнули и перегнули» Америку!.. Но прежде напомню некоторые факты. Рэй Дуглас Брэдбери родился 22 августа 1920 года, как уже говорилось, в маленьком городке Уокегане, чуть севернее Чикаго. В детские годы будущему писателю пришлось изрядно поколесить по Америке — отец переезжал и в Нью-Йорк, и в Богом забытый Тусон, примостившийся на самой границе знойной аризонской пустыни, — пока наконец не обосновался с семейством в Лос-Анджелесе, с которым связана большая часть жизни Рэя Брэдбери. В Лос-Анджелесе он окончил школу и, решив, что университеты настоящего писателя — сама жизнь! — начал писать, в то же время приторговывая с лотков газетами на хлеб насущный. В Лос-Анджелесе познакомился впервые с фонами и сам стал фэном, редактором любительского журнальчика (фэнзина). Там же, в Лос-Анджелесе он испытал ни с чем не сравнимую радость дебютанта, получившего из редакции первый чек со стандартным уведомлением: «Ваш рассказ принят…» А затем его жизнь, как и всякого пишущего, с неизбежностью превратилась в жизнь литературную. Каких-то из рук вон выходящих «бытовых» подробностей судьба ему не подбрасывала. Женился, воспитал трех дочерей. Периодически выезжал в разные концы Соединенных Штатов, несколько раз выбирался в Европу; при этом из всех средств транспорта с упрямством, достойным изумления, пользовался только велосипедом, поездом и пароходом — чем заслужил легендарную славу последнего чудака в Америке, ненавидящего автомобиль и самолет! И выпускал книги. Они-то и стали подлинными вехами его жизненного пути. Брэдбери так и остался преимущественно новеллистом , мастером короткой формы. Из всех его главных книг лишь «451 по Фаренгейту» и «Что-то страшное грядет» с полным основанием могут быть названы романами и «Марсианские хроники», и автобиографическая книга «Вино из одуванчиков» более походят на сборники связанных между собой новелл… Хотя именно «Марсианские хроники» и прославили имя писателя — сначала на всю Америку, а затем и на весь мир! История романтической колонизации Марса — которая, как всякая колонизация, имела далекую от всякой романтики изнанку, — и еще в большей мере история «космического» отрезвления землян, слишком уверовавших в свою технику и в результате потерявших свою Землю, вывели молодого автора в первые ряды американской фантастики. А его роман-антиутопия о мире, в котором обыватели-«охранители» жгут книги, — «451 по Фаренгейту», — уже окончательно определил статус Брэдбери как живого классика научной фантастики. И первая, и вторая книги, опубликованные в 1950-е годы, с тех пор ни разу не были, как говорят американцы, out of print — иначе говоря, переиздавались постоянно , из года в год. И, как это ни парадоксально, отдалили Рэя Брэдбери от того материнского лона, в коем вызрел его талант, — от научной фантастики. Она по-прежнему относится к Брэдбери со смешанными чувствами почтения, благодарности — и ревности вперемежку с завистью. Ведь ему первому повезло вырваться за рамки дружного, бурлящего, но все же чрезвычайно узкого мирка научно-фантастических журналов — в мир журналов литературных, читаемых по всей Америке. Не оттого ли, при всем почтении, какое испытывают по отношению к Брэдбери американские фэны, они ни разу не наградили его ни одной высшей премией в жанре? Хотя, конечно, тому может быть иное объяснение: свои главные произведения он написал еще до того, как эти премии были учреждены… [3] Как бы то ни было, но Брэдбери так и не стал полностью своим в мире американской научно-фантастической «тусовки», предпочитая все время отвлекаться от главного, по ее мнению, дела: конвейерной выдачи бестселлеров. То его уводило в сторону «просто прозы», то он словно вспоминал собственную молодость в литературе и внезапно разрожался новой порцией любимых им тогда «ужастиков»; а то без устали пробовал себя на новых полигонах: в драматургии, поэзии… После чего публиковал самую традиционную science fiction, которая на заре его карьеры принесла ему славу. Совсем иной оказалась судьба Брэдбери у нас в стране. Здесь его успех был мгновенным, неопровержимым — и оставался таковым на протяжении трех десятилетий. Достаточно напомнить читателю все те же волшебные названия — «Марсианские хроники», «451 по Фаренгейту», «Вино из одуванчиков», «Будет ласковый дождь…», «Вельд»… — и мне, критику, больше делать нечего! Однако в данном Собрании сочинений вам предстоит встреча и с тем Брэдбери, которого «растиражировали» не в пример меньше. Может быть, потому, что «этот» Брэдбери с трудом вписывается в ставший привычным — в 1960—80-е годы — и даже слегка канонизированным образ. Выходит, не всего его успели перевести в советскую эпоху. А когда спохватились, та уже перестала называться «советской», все полетело под откос, научно-фантастический книжный рынок взорвался… Словом, наступили иные времена, в которые «добрый старый Брэдбери» — наивный романтик и исступленный гуманист, — как и многое другое , пришелся явно не ко двору. Уже в 1992 году как-то незаметно проскочила в одном из «новых» издательств одна из его главных книг — фантастическая аллегория «Что-то страшное грядет» (1962), — да изрядно запоздавшие брэдбериевские «страшные» рассказы, которые в девяностые годы вряд ли могли кого-либо напугать в России. Чтобы понять, как Брэдбери оказался «не ко времени» в посткоммунистической России, имеет смысл вспомнить, почему он так пришелся по вкусу той стране, которую мы потеряли до этого. Между прочим, на фоне очевидных «за» и «против» той страны одно для меня очевидно и вызывает понятные сожаления: в той стране обильно переводили — и самое главное, читали! — Рэя Брэдбери… Западную научную фантастику (к которой долгое время однозначно причисляли и Брэдбери) советские журналы и издательства открыли для себя в благословенную хрущевскую «оттепель». Ну конечно, не всю эту литературу — но значительную ее часть удалось тогда быстро и относительно легко напечатать еще до наступления застойных холодов. И все-таки даже при тогдашнем относительном издательском либерализме Брэдбери выделялся какой-то исходной «неотразимостью» везунчика и всеобщего любимца: его публиковали много и охотно и с ним у редакторов не возникало проблем. Никакой загадки тут нет. Во-первых, ему с самого начала повезло с переводчиками — за прозу Мастера взялись тоже мастера (это потом на Брэдбери, как на «золотой рыбке», кто только не липнул…). А во-вторых — и, вероятно, в-главных! — его лучшие произведения были написаны в первой половине 50-х годов, когда социальная атмосфера в Америке оказалась накалена до предела; и наши первые критики, заговорившие о творчестве ведущего американского писателя-фантаста, аккуратно подчеркивали «антиамериканский пафос» его произведений — и, право же, мало грешили против истины. А под столь мощным (в те времена) идеологическим прикрытием можно было свободно протаскивать и вполне «аполитичные» вещи писателя — его сказочную лирику, автобиографическую повесть «Вино из одуванчиков», поэтические новеллы, которые при всем желании трудно было отнести к социальной прозе либо научной фантастике… Да и социальный протест, заключенный в таких произведениях Брэдбери, как «451 по Фаренгейту», читатель воспринимал как эмоциональный, страстный отклик художника , а не холодную пропагандистскую «агитку» — вот в чем было дело. Что касается редакторов и критиков, то их вполне успокаивало наличие «политики» — хотя порой это приводило к занятным проколам. Ведь, скажем, задолго до Замятина, Хаксли и Оруэлла пришел к нам тот же «Фаренгейт», настоящая антиутопия , которую мы читали не заполночь — на легендарных кухнях, не в самиздате, но открыто, в общественном транспорте и во время университетских лекций, оживленно обсуждая прочитанное с друзьями! Перелистайте-ка роман сегодня, обращая особое внимание не на пожарника Монтэга, а на его зловещего и всезнающего шефа-резонера, брандмейстера Битти, и вам обязательно вспомнится Мустафа Монд из романа Хаксли «О дивный новый мир» или О’Брайен из «1984» Оруэлла. Битти из их компании, в том нет сомнений! Только роману Брэдбери больше повезло у нас в стране — проскочил… А так называемый «простой» читатель… Тот просто упивался дивным брэдбериевским словом , с ностальгическим чувством мысленно путешествовал вместе с автором в собственное детство или проникался по-детски же наивной и вдохновенной брэдбериевской романтикой. Даже забубенным «технарям» в то время, очевидно, требовалась частичка этой безоглядной романтики и поэзии. И американский писатель с библейским пафосом предупреждал об опасностях чрезмерного доверия технике — но звал при этом не назад , не в мифическую буколику дотехнологиче-ского прошлого «на лоне», а наоборот — вперед, в будущее, на освоение новых, теперь уже космических фронтиров. Только призывал делать это разумно и уважительно — по отношению к чужой жизни. Мы, его первые читатели на русском, тогда не понимали — скорее интуитивно догадывались , — до чего драгоценный сплав предлагал нам американский писатель! Сочетание искреннего отвращения к политиканам своей страны — с трепетом и благоговением перед ее историей и культурой. Пропаганды космической экспансии — с зачатками того, что позже назовут экологическим сознанием (для Брэдбери это понятие естественным образом включает и экологию культуры). До инстинкта доведенное неприятие демагогии «защиты свободы», в то время — в его стране — прикрывавшей безумную политику скатывания от «холодной войны» к войне горячей , ядерной, — органично сочеталось у него с весьма прохладным отношением к другой демагогии, из противоборствующего стана (прикрытой лозунгами «борьбы за мир»)… Но все это читатели Брэдбери поняли значительно позднее. Для бдительных же охранителей «идейной чистоты» в случае с этим автором все было изначально ясно и определенно. Прогрессивный американский писатель-гуманист… острая критика социальных институтов буржуазного общества… лирико-поэтическое мироощущение… вера в созидательные возможности человека… И все такое прочее. Короче, «Марсианские хроники», «451 по Фаренгейту», «Вино из одуванчиков», большинство рассказов — проходили. А вот с романом «Что-то страшное грядет», как и многими ранними рассказами Брэдбери, вышла заминка. Заинтриговал читателей автор одной из первых (и по сей день лучших) статей о Брэдбери, покойный Кирилл Андреев. Он впервые рассказал нам о романе, о собирательном образе Людей Осени, что тревожил фантазию писателя два долгих десятилетия — и… повисло в воздухе. Потом несколько «страшных» рассказов Брэдбери тихо прошли в периодике, в периферийных журналах — «Байкале», «Просторе», «Звезде Востока». Известно, что не раз и не два центральные издательства рассматривали заявки переводчиков, писались умные внутренние рецензии-прикрытия, но издать главный роман писателя так никто и не решился. Последние попытки были предприняты (в том числе автором этих строк) уже в ранние «перестроечные» годы — но тогда наоборот, спрос был на политику , на «острое» и «жареное», и роман Брэдбери снова оказался не ко времени. Собственно, это время оказалось «неподходящим». Роман-то, как всякое произведение истинной литературы, конъюнктуре не подвержен — настоящая книга сама выбирает время, в которое открыться читателю… Очень уж они оказались страшными , выворачивающими наизнанку — этот роман и рассказы из ранних сборников Брэдбери. Причем все эти инфернальные ужасы и ночные кошмары на «политику» никак не тянули — зато вызывали неприятные мысли о зле внутри человека, о фрейдистской сублимации, о бессилии человека перед силами Ада и адом собственной души, — словом, черт знает какие мысли вызывали! У Рэя Брэдбери уже была устойчивая репутация (в глазах «охранителей» — мнением читателей тогда мало кто интересовался) гуманиста и оптимиста — и «портить» ее не желали прежде всего сами редакторы. Многие из них творчество писателя искренне любили — и, естественно, боялись за него… Хотя, если присмотрелись бы внимательнее к написанному, то обнаружили бы, что американский писатель недалеко ушел в своих «нагромождениях ужасов» от великих предшественников, коих у нас печатали без ограничений — Эдгара По, Натаниэла Готорна, Амброза Бирса, Вашингтона Ирвинга. От Гофмана и Мэри Шелли, от всех романтиков и сказочников мировой литературы, от всех тех авторов «сверхъестественного» и «кошмарного», к которым претензий не предъявлялось — классики). Не «закрывали» же в наших издательствах авторов отечественных — Гоголя и Алексея Константиновича Толстого; инородца же Брэдбери существенно ограничили в правах. «Марсианские хроники», «Фаренгейт», все светлое и радостное — или, напротив, резко-критическое (но только по отношению к его миру) — пожалуйста! Но не роман «Что-то страшное грядет», не мрачные рассказы из сборника «Октябрьская страна», название которого все писавшие в ту пору о творчестве писателя вынуждены были переводить как «Осеннюю страну» — подальше от ненужных ассоциаций… Так возник «неизвестный Брэдбери». Для него же самого ничего странного в таком пристрастии к кошмарам и ужасам не было. Связь писателя с традицией «литературы ужасов» (horror story), чрезвычайно крепкой в англоязычной прозе и почти отсутствовавшей в русской (исключения не в счет), требует отдельного и обстоятельного разговора. Может быть, публикация романа и «страшных» брэдбериевских рассказов — наряду с научной фантастикой, реалистической прозой и всем-всем, чем дарил читателя этот Человек в картинках, — подобный разговор и подтолкнет. Пока же отмечу только одно: Брэдбери воспитан на этой традиции сызмальства, он плоть от плоти ее. И в его собственном творчестве ночные кошмары, иррациональное и колдовское, злые маски Людей Осени столь же органичны и естественны, как Марс и ракеты, как счастливые смеющиеся дети и «люди-книги» в стерилизованном, убившем себя будущем, где пуритане и ханжи решили было обойтись без всех этих отвлекающих кошмаров, фантазий, вообще книг… Писатель уверен: когда начнут сжигать книги, то фантазеров, возмутителей обывательского спокойствия поведут на костер первыми! Не простят им их вечной неудовлетворенности миром вокруг, их призывам и грезам о мире ином , альтернативном, может быть, лучшем. Не случайно штабом обороны в маленьком провинциальном городке, куда нагрянули зловещие Люди Осени, стала городская библиотека. Где, кстати, обнаружилось неплохое собрание всяческих книжек про сверхъестественное и колдовское, про ведьм и прочую нечисть. Книги о Зле помогли это Зло понять и победить! Аллегория прозрачнее некуда… И мне кажется, те, кто «не пущал» бросающую тень прозу Брэдбери к русскому читателю долгие десятилетия, как раз ее-то поняли как надо. Потому и не пускали. Как бы то ни было, теперь почти весь Брэдбери — перед вами. Оптимистичный и мрачный, добрый и не очень, фантастичный, космический — и предельно земной. Каким и оставался в литературе более полувека. Каким не устареет, хочется верить, никогда. 1. Сб. «Темный карнавал» [Dark Carnival] (1947, выходил также под названием «Маленький убийца» [The Small Assassin]). 2. Сб. «Марсианские хроники» [The Martian Chronicles] (1950, выходил также под названием «Серебряная саранча» [The Silver Locusts]). См. также № 37. 3. Сб. «Человек в картинках» [The Illustrated Man] (1951). См. также № 37. 4. Сб. «Золотые яблоки Солнца» [The Golden Apples of the Sun] (1953). См. также № 18 и 37. 5. «451 по Фаренгейту» [Fahrenheit 451] (1953). См. также № 37. 6. «Включи ночь» [Switch on the Night] (1955). 7. Сб. «Октябрьская страна» [The October Country] (1955). 8. «Вино из одуванчиков» [Dandelion Wine] (1957). См. № 37. 9. Сб. «Лекарство от меланхолии» [A Medicine for Melancholy] (1959, выходил также под названием «Пришло время дождей» [The Day It Rained Forever]). См. также № 18. 10. Сб. «Р — значит ракета» [R Is for Rocket] (1962). 11. «Что-то страшное грядет» [Something Wicked This Way Comes] (1962). 12. «Сущность писательства» [The Essence of Creative Writing] (1962). Эссе, статьи. 13. Сб. «Спринт до начала гимна и другие антики» [The Anthem Sprinters and Other Antics] (1963). Пьесы. 14. Сб. «Машины счастья» [The Machineries of Joy] (1964). 15. Сб. «Мир Рэя Брэдбери» [The World of Ray Bradbury] (1964). Пьесы. 16. Сб. «Лучшее Брэдбери» [The Vintage Bradbury] (1965). 17 Сб. «К — значит космос» [S Is for Space] (1966). 18. Сб. «Дважды двадцать два» [Twice Twenty-Two] (1966). Объединение № 4 и 9. 19. Сб. «Тело электрическое пою!» [I Sing the Body Electric] (1969). 20. Сб. «Друг старика Ахава, и друг Ною, говорящий в мире» [Old Ahab’s Friend, and Friend to Noah, Speaks His Peace] (1971). Поэзия. 21. Сб. «Удивительный костюм цвета сливочного мороженого» [The Wonderful Ice Cream Suit] (1972). Пьесы. 22. «Октябрьское дерево» [The Halloween Tree] (1972). 23. Сб. «Мадригалы космического века» [Madrigals for the Space Age] (1972). Поэзия. 24. Сб. «Когда в последний раз слоны цвели в саду» [When Elephants Last in the Dooryard Bloomed] (1973). Поэзия. 25. «Дзен и искусство писателя» [Zen and the Art of Writing] (1973). Статьи, эссе. 26. Сб. «Огненный столб» и другие пьесы на сегодня, завтра и далее» [Pillar of Fire and Other Plays for Today, Tomorrow, and Beyond Tomorrow] (1975). Пьесы. 27. Сб. «Далеко заполночь» [Long After Midnight] (1976). 28. Сб. «Где робомыши и роболюди бежали в робогородах» [Where Robot Mice and Robot Men Run Round in Robot Towns] (1977). Поэзия. 29. Сб. «Лучшее Рэя Брэдбери» [The Best of Ray Bradbury] (1979). 30. Сб. «Рассказы Рэя Брэдбери» [The Stories of Ray Bradbury] (1980). 31. Сб. «Одержимый компьютер и папа-андроид» [The Haunted Computer and the Android Pope] (1981). Поэзия. 32. Сб. «Духи навсегда» [The Ghosts of Forever] (1981). 33. Сб. «Полное собрание стихотворений Рэя Брэдбери» [The Complete Poems of Ray Bradbury] (1982). Поэзия. 34. Сб. «Рассказы о динозаврах» [Dinosaur Tales] (1983). 35. Сб. «Память об убийстве» [A Memory of Murder] (1984). Детективные рассказы. 36. «Смерть — удел одиноких» [Death Is a Lonely Business] (1985). Реалистическая проза. 37. Сб. «451 по Фаренгейту». — «Человек в картинках». — «Вино из одуванчиков». — «Золотые яблоки Солнца». — «Марсианские хроники» [Fahrenheit 451. The Illustrated Man. Dandelion Wine. The Golden Apples of the Sun. The Martian Chronicles] (1987). Объединение № 2, 3, 4, 5 и 8. 38. Сб. «Преобразователь Тойнби» [The Toynbee Convector] (1988). 39. Сб. «Классические рассказы 1» [Classic Stories 1] (1990). 40. Сб. «Классические рассказы 2» [Classic Stories 2] (1990). 41. «Кладбище для лунатиков» [A Graveyard for Lunatics] (1990). Реалистическая проза. 42. Сб. «На сцене: хрестоматия его пьес» [On Stage: A Chresto-mathy of His Plays] (1991). Пьесы. 43. Сб. «Быстрее взгляда» [Quicker Than the Eye] (1996). МОЕЙ ЖЕНЕ МАРГАРЕТ С ИСКРЕННЕЙ ЛЮБОВЬЮ «Великое дело — способность удивляться, — сказал философ. — Космические полеты снова сделали всех нас детьми». Только что была огайская зима: двери заперты, окна закрыты, стекла незрячие от изморози, все крыши оторочены сосульками, дети мчатся с горок на лыжах, женщины в шубах черными медведицами бредут по гололедным улицам. И вдруг могучая волна тепла прокатилась по городку, вал горячего воздуха захлестнул его, будто нечаянно оставили открытой дверь пекарни. Зной омывал дома, кусты, детей. Сосульки срывались с крыш, разбивались и таяли. Двери распахнулись. Окна раскрылись. Дети скинули свитера. Мамаши сбросили медвежье обличье. Снег испарился, и на газонах показалась прошлогодняя жухлая трава. Ракетное лето. Из уст в уста с ветром из дома в открытый дом — два слова: Ракетное лето. Жаркий, как дыхание пустыни, воздух переиначивал морозные узоры на окнах, слизывал хрупкие кружева. Лыжи и санки вдруг стали не нужны. Снег, падавший на городок с холодного неба, превращался в горячий дождь, не долетев до земли. Ракетное лето. Высунувшись с веранд под дробную капель, люди смотрели вверх на алеющее небо. Ракета стояла на космодроме, испуская розовые клубы огня и печного жара. В стуже зимнего утра ракета творила лето каждым выдохом своих мощных дюз. Ракета делала погоду, и на короткий миг во всей округе воцарилось лето… Они жили на планете Марс, в доме с хрустальными колоннами, на берегу высохшего моря, и по утрам можно было видеть, как миссис К ест золотые плоды, растущие из хрустальных стен, или наводит чистоту, рассыпая пригоршнями магнитную пыль, которую горячий ветер уносил вместе с сором. Под вечер, когда древнее море было недвижно и знойно, и винные деревья во дворе стояли в оцепенении, и старинный марсианский городок вдали весь уходил в себя и никто не выходил на улицу, мистера К можно было видеть в его комнате, где он читал металлическую книгу, перебирая пальцами выпуклые иероглифы, точно струны арфы. И книга пела под его рукой, певучий голос древности повествовал о той поре, когда море алым туманом застилало берега и древние шли на битву, вооруженные роями металлических шершней и электрических пауков. Мистер и миссис К двадцать лет прожили на берегу мертвого моря, и их отцы и деды тоже жили в этом доме, который поворачивался, подобно цветку, вслед за солнцем, вот уже десять веков. Мистер и миссис К были еще совсем не старые. У них была чистая, смуглая кожа настоящих марсиан, глаза желтые, как золотые монеты, тихие мелодичные голоса. Прежде они любили писать картины химическим пламенем, любили плавать в каналах в то время года, когда винные деревья наполняли их зеленой влагой, а потом до рассвета разговаривать под голубыми светящимися портретами в комнате для бесед. Теперь они уже не были счастливы. В то утро миссис К, словно вылепленная из желтого воска, стояла между колоннами, прислушиваясь к зною бесплодных песков, устремленная куда-то вдаль. Что-то должно было произойти. Она ждала. Она смотрела на голубое марсианское небо так, словно оно могло вот-вот поднатужиться, сжаться и исторгнуть на песок сверкающее чудо. Но все оставалось по-прежнему. Истомившись ожиданием, она стала бродить между туманными колоннами. Из желобков в капителях заструился тихий дождь, охлаждая раскаленный воздух, гладя ее кожу. В жаркие дни это было все равно что войти в ручей. Прохладные струи посеребрили полы. Слышно было, как муж без устали играет на своей книге; древние напевы не приедались его пальцам. Она подумала без волнения: он бы мог когда-нибудь подарить и ей, как бывало прежде, столько же времени, обнимая ее, прикасаясь к ней, словно к маленькой арфе, как он прикасается к своим невозможным книгам. Увы. Она покачала головой, отрешенно пожала плечами, чуть-чуть. Веки мягко прикрыли золотистые глаза. Брак даже молодых людей делает старыми, давно знакомыми… Она опустилась в кресло, которое тотчас само приняло форму ее фигуры. Она крепко, нервно зажмурилась. И сон явился. Смуглые пальцы вздрогнули, метнулись вверх, ловя воздух. Мгновение спустя она испуганно выпрямилась в кресле, прерывисто дыша. Она быстро обвела комнату взглядом, точно надеясь кого-то увидеть. Разочарование: между колоннами было пусто. В треугольной двери показался ее супруг. — Ты звала меня? — раздраженно спросил он. — Нет! — почти крикнула она. — Мне почудилось, ты кричала. — В самом деле? Я задремала и видела сон! — Днем? Это с тобой не часто бывает. Глаза ее говорили о том, что она ошеломлена сновидением. — Странно, очень-очень странно, — пробормотала она. — Этот сон… — Ну? — Ему явно не терпелось вернуться к книге. — Мне снился мужчина. — Мужчина? — Высокий мужчина, шесть футов один дюйм. — Что за нелепость: это же великан, урод. — Почему-то, — она медленно подбирала слова, — он не казался уродом. Несмотря на высокий рост. И у него — ах, я знаю, тебе это покажется вздором, — у него были голубые глаза! — Голубые глаза! — воскликнул мистер К. — О боги! Что тебе приснится в следующий раз? Ты еще скажешь — черные волосы? — Как ты угадал ?! — воскликнула она. — Просто назвал наименее правдоподобный цвет, — сухо ответил он. — Да, черные волосы! — крикнула она. — И очень белая кожа. Совершенно необычайный мужчина! На нем была странная одежда, и он спустился с неба и ласково говорил со мной. Она улыбалась. — С неба — какая чушь! — Он прилетел в металлической машине, которая сверкала на солнце, — вспоминала миссис К. Она закрыла глаза, чтобы воссоздать видение. — Мне снилось небо, и что-то блеснуло, будто подброшенная в воздух монета, потом стало больше, больше и плавно опустилось на землю, — это был длинный серебристый корабль, круглый, чужой корабль. Потом сбоку отворилась дверь и вышел этот высокий мужчина. — Работала бы побольше, тебе не снились бы такие дурацкие сны. — А мне он понравился, — ответила она, откидываясь в кресле. — Никогда не подозревала, что у меня такое воображение. Черные волосы, голубые глаза, белая кожа! Какой странный мужчина — и, однако, очень красивый. — Самовнушение. — Ты недобрый. Я вовсе не придумала его намеренно, он сам явился мне, когда я задремала. Даже не похоже на сон. Так неожиданно, необычно… Он посмотрел на меня и сказал: «Я прилетел на этом корабле с третьей планеты. Меня зовут Натаниел Йорк…» — Нелепое имя, — возразил супруг. — Таких вообще не бывает. — Конечно, нелепое, ведь это был сон, — покорно согласилась она. — Еще он сказал: «Это первый полет через космос. Нас всего двое в корабле — я и мой друг Берт». — Еще одно нелепое имя. — Он сказал: «Мы из города на Земле, так называется наша планета», — продолжала миссис К. — Это его слова. Так и сказал — Земля. И говорил он не на нашем языке. Но я каким-то образом понимала его. В уме. Телепатия, очевидно. Мистер К отвернулся. Ее голос остановил его. — Илл! — тихо позвала она. — Ты никогда не задумывался… ну… есть ли люди на третьей планете? — На третьей планете жизнь невозможна, — терпеливо разъяснил супруг. — Наши ученые установили, что в тамошней атмосфере слишком много кислорода. — А как было бы чудесно, если бы там жили люди! И умели путешествовать через космос на каких-нибудь особенных кораблях. — Вот что, Илла, ты отлично знаешь, я ненавижу эту сентиментальную болтовню. Займемся лучше делом. Близился вечер, когда она, ступая между колоннами, источающими дождь, запела. Один и тот же мотив, снова и снова. — Что это за песня? — рявкнул в конце концов супруг, проходя к огненному столу. — Не знаю. Она подняла на него глаза, удивляясь сама себе. Озадаченно поднесла ко рту руку. Солнце садилось, и по мере того, как дневной свет угасал, дом закрывался, будто огромный цветок. Между колоннами подул ветерок, на огненном столе жарко бурлило озерко серебристой лавы. Ветер перебирал кирпичные волосы миссис К, тихонько шепча ей на ухо. Она молча стояла, устремив затуманившийся взор золотистых глаз вдаль, на бледно-желтую гладь морского дна, словно вспоминая что-то. запела она тихо, медленно, нежно. Миссис К повторила мелодию, уже без слов, закрыв глаза, и руки ее словно порхали по ветру. Наконец она умолкла. Мелодия была прекрасна.