Юноше

Предоставляю вниманию читателя записки некоего молодого человека по имени Никита Ильин. Содержание этих записок показалось мне необычайно существенным. В этом романе о праведном юноше спрятана история посвящения души. История обретения и потери святого сознания. Предлагаю читателю ознакомиться с этими записками, ничего определенного ему не обещая, но как бы приглашая проделать эксперимент над своим внутренним чувством интереса к другому человеку, во всем от меня самого отличному, но в чем-то, быть может, — как это ни покажется мне же самому странным — подобному мне! Иногда свежие строки дневника самоубийцы притягивают неудержимо, как магнит притягивает железные опилки. Что это? Сила искусства? Сила жизни? Сила человеческого характера, выявленная в совершённом действии, ошеломляющем в своей простоте и безумстве? Выражаю благодарность своей коллеге Ладе Ивановой за составление преуведомлений для каждой из двадцати глав, на которые мы решились разделить непрерывный поток авторского текста. Областной призывной пункт. Играет духовой оркестрик, усталые командиры равнодушными голосами муштруют неотесанных призывников. Вот-вот должен приехать САМ! Да, вот и он! Вот он! Вот… С трибуны взволнованный подполковник машет оркестрику, чтоб замолкли, те, не замечая, дуют свое. Особенно старается дребезжащий дед-трубач. Вот уж умолкла труба, отбомбил барабан. Наконец одолели и деда. Труба оборвалась всеобщей ржой, генерал встречен достойно! Нашего прапора фамилия — Удод… в которой герой знакомится с системой армейских отношений, постигает первые радости и горести армейской службы, а читатель узнает имя своего героя Сегодня 25.05.1980. — Люди уже по-летнему ходят в босоножках, в туфельках, а тут эти сапоги чистить по четыре раза на день… 30.05.80. А мои сапоги уже отскрипели свое. Полторы недели они подпискивали, недовольные буквально каждым шагом моим, утихли теперь, смирились. Как птички чистят оперение свое, как животные раны зализывают — так и мы. Вчера работали на огородах: копали, пилили, выламывали ломом из старой дачи столбы — огораживали офицерью личные участки. На крыше дачи — куколка, игрушка, голенькая. Сержант сапогом скинул ее, прыганул за ней. Ломом в живот с размаху, потом в голову… Всадил, выдернул. Разодранный «орущий» рот и неподдельная, «детская» радость парня. Дикое поле. Второй день с утра до обеда скапываем траву в целях противопожарной безопасности. В армии в отношении к женщинам безмерная пошлость и одновременно трогательное почтение. Солдатские соцпрослойки: «молодые», «салаги» («духи»), «шнурки», «черпаки», «старики» («дедушки»), граждане. Мускулистые, говорливые, двадцатилетние, беззащитные солдатушки-ребятушки-стрижены-макушки. — Так бы вся служба, да?! Валялись бы на лужайке, только есть бы нас приглашали. Взвод развалился на лужайке у санчасти. Нас пригнали сюда на анализы (кровь, моча) . — Хоть бы их дней по двадцать пять, что ли, было в каждом месяце! — Закурить есть, мужики? — Еще один ишак пришел. Иди, чурка, отседа, нету у нас ничего. — Совесть вы потеряли. — Эй, опять руки в карманах! Я буду сам зашивать вам карманы. Прямо буду заводить в бытовку и зашивать. Взвод, марширующий по плацу, ритмичен, как паровоз. — Унанян! Готовь нос! Тебе пятнадцать писем пришло! — Развратник. Армейский клуб. Комнатуха. Черное пианино. Зеленая армейская дверь. Окно распахнуто в березы! В окне дождь, мокрые листья. Как вольно! Как свежо! Сижу на подоконнике, курю. Впервые за шестнадцать дней я могу просто слушать дождь. К черту ремень! К черту пилотку! Лоб, грудь — свежести ветра! Листик на ветке! Он дрыгается, как нога мальчишки, который сидит на ветке и отбивает про себя задорные такты. Ладонь подставил лавине капель. Озерцо на ладони, прихлопнул его — брызги в лицо! Ветер рванул дерево, ветки хрястнули по стене! Голоса! Голоса за дверью! Сразу тревожно. Все! Отрываюсь от окна, от луж, ливня, травы… Солдат. Взвод, марширующий по плацу, схож, ежели по сапогам следить, со стригущей машинкой. Наголо. — Ну что ты орешь? Ты здесь не в ауле, а в воинской части. — Из «газика» вытрясся полковник, командир части. — Мужики, встали! Что вы сидите?! Встали! Надо ему честь отдать. Потянулся полковник, крякнул, потряс правой ногой да и залез обратно. Публичное одиночество. — Воины ислама! Пошли. Все. Ну че, долго мне ждать? — Это сержант-завхоз в прачечную нас загоняет. Смена белья. Кричит: — Я говорю, мешки берите! И пошел счет. Растет гора белого, чуть влажного, пахнущего, горячего белья. Радость солдатская. — Ложите так, чтоб скатать можно было. Вот так, потащили. В прачечной вой, скрежет беспрерывно работающих машин. Полуголые потные ребята без передыху запихивают грязное, вытаскивают провернутое. Но вот один развалился прямо на тюках, курит — кейфует. Это «дедушка»… — Эй, Чурик, ты сильно устал? — Ой, билядь, голова болит. — Э-э, если б ты нес то, что он (на меня) , ты б сдох, наверное. Чурик, подъем! Чурик, подъем! Кто тебе разрешал на кровать ложиться? Вста-а-а-а-а-ать! Тяжеленький, однако, тюк (О, подлые комары!) мне попался. Я согнулся, голова — до колен (О, подлые комары!) . Двое водрузили мне его на спину, я засеменил. Спина скрипела, вон оно как — грузчикам. Горбунам. О, проклятые комары, знают свое дело! Солдат живет перекурами. 13.06.80. Нас посадили в электричку. (О, радость освобождения от проволоки!) Едем прочесывать лес под Дмитровом. Будем искать пропавшую месяц назад семью. — Так, разобраться! — Нам что? Мы ищем себе… А на самом деле это ж трагедия какая: вся семья погибла. Ноги промочил в болоте. Перли сквозь лес, искали следов убиенных (быть может) . Ничего. Развороченный костер да сумка рваная. — Лес… с ним шутить плохо, так же как со степью. Обед. Расстелили плащ-палатки. Обжигаемся, чавкаем, гогочем и курим, напоследок всегда курим… Два часа уже рыщем по оврагам. На комарье уж не обращаем внимания. Застывшая лава коровьего навоза. — Стоять! Перед нами овражище. Та-а-ам, в глубине, зеленая непролазность. — Ну-ка! Разобрались цепью тут все! Сквозь зелень — слепящая чешуя реки. Овраг — громадным колодцем зеленым. «Выстрелы» пастуха. Коровки. И мы: — Лазарев! Крашилин! Ильин! Садыков! Садыков? Садыков! — надорванный голос сержанта. — И зачем мы их искали там, в болоте? Ну-ка, потыкай, потыкай здесь. Может, чего и вытащишь. Ну, че встали?! Коров не видели?! — Все наверх! Эй, войска, «наверх» команда была. Отвесная стена крапивы. Задыхаюсь. Взобрался. — Ста-а-а-новись! Облака — как привязаны за ниточки к куполу. Выбрались к деревухе. Навозом пахнет. Колодец… — Дайте, дайте, мужички, водички! — А домишки ничего. Во махины богатенькие! — Ста-а-а-новись! Хватит пить. Сапоги там, что ли, мыть собрались?! Солдатушки прямо руками черпают в луже солнце и моют (трут) им сапоги. Натирают. — Пацаны! Там в огороде редиска! На-а-алетай! — Ста-а-ановись! Лазарев! Крашилин! Ильин! Садыков? Садыков! Едить тебя за ногу! Отделение, шагом ма-а-арш! Потопали. Глаза уставились в мятые грязные сапоги «впереди идущего». Прощальным дуэтом взорали собачонка с коровкой. Вот и грузовик. Спрессовались в кузове. Давай! Э-э! Поехали! Так ничего и не нашли. Помчали. Пыль в зубы. — Предупреждаю — не прыгать, а слезать. — Стаскивай плащ-палатки. — Второй взвод, сконцентрировались вокруг меня, чтоб на каждый миллиметр квадратный было не менее трех кг. — Урки! Свободная стая, едем домой щас с первой электричкой! — А мы щас и едем домой. На два года у нас дом. — Широков, Широков, слушай загадку. Вот чего будет, если земля закрутится быстрей в пятнадцать раз? — Чего-о? Не знаю. — Получишь ты завтра аванс! Га-га-га-га-га-га! Сидим на траве, ждем электричку. Солнце уставилось в нас и лупит во всю жарь. Облако наплыло на него и засияло, засверкало невыносимым медленным блеском. 14.06.80. Скребем олимпийский объект. Затейливое здание из красного кирпича. Солдатики-муравьи обрабатывают плиты перед зданием: выметают, поливают водой. Здесь же гражданские. Снуют прорабы. Девчушки-каменщицы. Пыль, грохот, сип машин. Во! Бандуру пригнали, махину! Мосгорэкспорттранс. Приехал грязь собирать. Нагрузили. Грязь (ха-ха) на экспорт. Ф-ф-у, пыль в глаза. И руками-то не протрешь. Желтые руки какие-то, шершавые. — Товарищ старший лейтенант, вон видите тот грузовик? Мы ж его за пятнадцать минут нагрузили вместо экскаватора. Мне нравится смотреть на свои руки, загрубевшие в работе. Сижу сейчас на только что подметенном мраморе, перекуриваю и изучаю линии левой ладони, «проработанные» пылью. Будто бы резче обозначилась линия жизни. Какое обилие морщинок. Ха! у меня должна родиться девочка! Девонька!.. Заканчиваем работу, сворачиваем шланги, докидываем последние куски пыли в грузовики. И с завистью (одним глазком) секу за пижонами в джинсиках, периодически возникающими у бочки с квасом. Сержант: — Эй ты! Вон там лопата стоит. Берешь лопату и вот этот весь мусор перекидываешь сюда. Быстрее сделаем, и все! Сделаем… Мы пахали… 15.06.80. Идет вечерняя поверка. Ноги гудят, пятки посинели, отвердели. Подковала меня служба. — Ильин! — Я! — Толин! (Пауза.) О, как невыносима эта пауза! Ну, кто там тянет, мудак. — Я! Нет сил писать. Спать. Спать. Спать. Принял присягу. Урны, что прижались к казарме, до краев набиты огрызками, обертками, фантиками, пустыми бутылками… Родительский набег. От пуза наелись. 16.06.80. Лейтенант: — Старший сержант Дмитриев, ты сегодня отрулишь взвод до столовой, понял. Ефрейтор (фельдмаршал) Д. Тураев: — Заправляем, как положено мундиру. Я щас буду пра́вя́рять и… выябу! Пять минут отбой! Через пять минут я кого увижу в туалете, будут работать. Понял, да? Этот чей мыло? О — два! Одно — Тураева! Понял, да? Ай-ха-ха! Башка у него будто размашисто вырублена из пня, волосики коротенькие, впрочем, как и у всех нас, рот всегда приоткрыт, ноздри раздувает, и оттуда вылазят черненькие кустики. Фельдмаршал, да и только! Свет вырубили, пишу в темноте. Скрип коечный медленно затихает, сейчас пойдет соп, храп. «Отбилась» рота. И вдруг: — Слушайте все! Завтра чтоб все были на утреннем осмотре в майках! (Абсурд!) Ночь — единственное время, когда солдат может побыть наедине с собой. Словно выныриваешь. Милая, родная моя, я всегда, засыпая, думаю о тебе. в которой Ильин узнает, что стал отцом, рассказывает о политической, идеологической, законодательной структуре армии, знакомится с «жизнью по уставу», с традицией просмотра программы «Время», уличает себя в попытке подчиниться «волчьему закону», начинает записывать слова, которые поет его душа, общаясь с природой, и, конечно, тоскует о любимой в перерывах между службой и работой Утро. Политзанятие: — Запишите тему: «КПСС о ком-ком отношении к труду и соц. собственности. Значение, особенности ратного труда воинов армии и флота». Устранение эксплуатации человека человеком В. И. Ленин считал одной из важнейших особенностей труда при соц-ме. «Впервые после столетий труда на чужих, подневольной работы на эксплуататоров, — писал Ленин, — явл. возможность работы на себя и, притом, работы, опирающейся на завоевания новейшей техники и культуры. При социализме труд носит всеобщий, обязательный характер. В процессе созидательного труда у сов. людей воспитываются такие качества, как соц. кол-изм. И, кроме того, тов-ая взаимопомощь, а также бережное отношение к общественной собственности…» Разговоры отставить!.. «Социализм провозглашает труд первейшей обязанностью человека перед обществом, при соц-изме честный труд неразрывно связан с организованностью и дисциплиной…» Вот так! А у нас тут столько бездельников сидит, особенно тех, кто не хочет ничего делать. Так вот, я вас всех по нарядам распределю, и будете у меня в нарядах торчать до тех пор, пока войсковой приемник не распустят. А кто плохо будет работать, тому, соответственно, побольше нарядиков. «Наш лозунг должен быть один, — говорил В. И. Ленин, — учиться военному делу настоящим образом!» Дощатый пол, В тебе родился сад, Надраенный солдатскими руками, Ты заблестел — и вдруг узнал солдат Себя в саду Стоящим Вверх ногами. 19.06.80. Стою в противогазе «на тумбочке». Я дневальный. По части объявлена боевая тревога, все еще вчера умчались на объект. — Кейфовая штука — тревога. — Когда самому не бежать. — Во всяком случае, сортиры хоть не моем, и то — хлеб. Ночь с 19-го на 20-е. Вернее, раннее-раннее утро. Докурил примку. Синеватый дымок скашивался рассветным ветерком и мгновенно уносился от меня. Птицы цокают. По плацу бродят черные существа (грачи? вороны?) . Трясогузка, что ли, свистанула? Длиннохвостка села на провода. Я только-только сменился с поста дневального. Три часа утра. Лес вторгся в часть птицами, чистым свежим холодным воздухом, росой, комариками… — Двери закрыл? — Ой, забыл, щас! — Спать пошел? — Да, хоть несколько часов соснуть… Сапоги стянул, размотал портянки, ноги тру, настоявшиеся, загрубевшие. Пусть подышат. Казарма непривычно тиха. Никто не храпит, не сопит, не скрипит. Укутаемся в одеяльце синее, байковое. Как мирно кричат птицы! — Я туда прибежал полутрупом. — Там за многих несли карабины. Аккубардия пробежал полдороги и сдох. Старшина: — Ну, вы сегодня обижаться не будете, если я вам сегодня постелю чистые простыни, а завтра в баню. Опять ты матюгаешься! Отвыкай, блядь, отвыкай!.. Тебе толчки чистить!.. Плохо ли, мало ли, старшина ваш, ебоноть мать, все-тки имеет восемь медалей! Хрипловатый ласковый голос. Лысинка под фуражкой. — Двадцать пять лет отдал, много ли — мало ли, пора на покой… А я теперь, ребята, ебоноть мать, на все уже… бросил! Глаза круглые. Упрямо так смотрит, не мигаючи. Рот — два зуба по краям пещеры. «Вот на дембеле и вставлю, е. м.!» Фуражку снимет, лысинку почешет, и давай матюгаться: — Чтоб койки были заправлены, как кирпичики, е. м. Я в сорок седьмом году делал молоток ноль целых там, хрен десятых, а в армию ушел — у меня уж был седьмой разряд! А потом думаю, на хрена все это нужно! Взвыло! — Всем рассаживаться на программу «Время»! — Та-а-ак! Вы что, меня не поняли?! Ста-а-ановись! Равняйсь! Смирно! На программу «Время» ша-а-агом марш! 21.06.80. Жарища! Красим белой краской бордюры. Начали капитальный ремонт казармы. Старшина ласково зарядил на «работку». — Мужики, пошли таскать мусор! Граненая хрустальность паутины. День. Казарма. Грязища. Откуда-то топор. Измазанные побелкой, когда-то коричневые, солдатские табуретки. Царапанье скребка по стене. Доски, доски, доски. Голые по пояс солдатики. Бочки с раствором… — Я вот перед отъездом с ней фотографировался. Должны ребята прислать. Вот ты удивишься. У карьянок у всех глаза узкие, как у меня, а вот у бабы моей — нет! Такое строение лица, как у европейских. Глаза такие здоровые. Вот пришлют мне фотку — посмотришь! Вечерняя прогулка и предотбойная насмешка. После обязательного просмотра программы «Время» — пилоточной охоты сержантов. Ох уж эти распоясавшиеся охотнички! Отвлекся солдатик, и летит уж в голову его пилотка комом, с первой попавшейся головы сорванная, верной сержантовой дланью посланная. Ух! Азарту-то сколько вокруг! Охота идет! Итак, прогулка вечерняя. Ша-а-агом марш! С полчаса топаем по части, глотки надрываем бравыми армейскими: «И-ех-х! У солдата выходной! Пуговицы в ряд…» Отходит в небытие 22.06.80. Я опять дневальничаю в наказание за самовольную отлучку в чайную. Приступим к «вылизыванию» сортира. Кафельный замызганный сапогами пол. Чье-то сохнущее хэбэ. Нескончаемый хлюп воды из не закрученных в отбойной спешке кранов (краников) . — А где все щетки? — Не знаю. Ну вот одну я возьму, буду протирать. Тряпка, синий байк старого одеяла — ночное бессменное орудие дневального. Неспешно, основательно домывает свое накачанное тело сержант Сандраков, маленький крепыш — сангвиник, большой любитель футбола и «знаток устава». Бум! Хлопнула дверь. Приступим… Чистка сортира состоит как бы из двух операций: 1) Сгоняю за день налитую усердными умываниями воду к черным дырам в кафеле. Одновременно палкой пробиваю забитые «очки» (дырки в унитазах) и выкидываю использованную бумагу. 2) Тщательно протираю пол сухой тряпкой. Что-то я по-уставному заговорил. Даром время не теряю. Эх-х! Приступим!.. Особое. Каждодневная, ежечасная борьба за лидерство! Волчий закон: «Выживает сильнейший!» Походка, тон, жест — все, что выражает характер человека здесь, подгажено этим волчьим соперничеством и одновременно каким-то ущербным заискиваньем перед сильнейшим. Я и себя подчас ловлю на фальшивенке (вши-венке). Нельзя, нельзя позволять себе ни беспричинного раздражения на слабого, ни слабости перед… Из нас собираются делать сержантов. Будут засорять мозги уставами, стройподготовкой, политзанятиями, беседами, стрельбами и т. д. и т. п. Воспримем как опыт… Не дай Бог, эти записи попадут к кому-нибудь из офицерья или сержантов! Глаза слипаются, проклятая тумбочка примагнитила. «Держи голову выше, а надо — прикинься мышью» (Ч. Диккенс, из высказываний мисс Просс, «Повесть о двух городах»). Сегодня ночью я, видимо, добью эту книженцию. Диккенс — ловкач, сюжетных дел мастер! 23.06.80. На стене казармы распятое за рукава, «вниз головой», сушится чье-то хэбэ… Утро 23.06.80. Больше всего в этой части не любят почему-то траву… О! Это личный враг командира, каждый день на бой с ней выгоняют отборнейших бойцов. Метем, дерем траву «на складах». С подъема — даже пописать не успели — погнали. — Ну давайте, давайте, заканчивайте! Не надо копаться! Не надо отвлекаться! Что ты там (чешу голову) вычесываешь? Яму роешь, что ли? Салага: — Слава богу, что меня взяли сюда! Я бегом, я даже вещи из отдела не забрал. Вот щас они уйдут на ужин, я пойду быстренько, все заберу… Учебка — спасенье мое!.. На первых порах армия кажется игрой, многие с удовольствием играют. Как вкусно, как залихватски некоторые солдатики честь отдают… Пальчики оближешь! Со временем новизна заменяется каждодневностью и рефлексом. Человек обвыкается, смиряется. А иной этак незаметно для себя — в ревнителя. Но и это проходит… остается усталый, поживший, охрипший человек, которому все «до фени», ибо «пустое это все, е. м.» (как говорит наш старшина) . Лозунг, который я прочел в брошюре «Воину о воинской службе»: «БОЛЬШАЯ ЗАСЛУГА — НАУЧИТЬ ВОЕВАТЬ ДРУГА», — говорит сам за себя… Как часто, когда я стоял на этой проклятой «тумбочке», вокруг все слышимое и видимое как бы вдруг делало несколько шагов от меня, отступая перед грезой… Питер… Женушка… Муравей похож на маленькое, юркое сопротивление с усиками и ножками, а еще — на гоночную машину… 25.06.80. У меня дочка!!! ТОСТ: — Пусть твоя дочь проживет столько лет, сколько береза, которую я посажу завтра в ее честь. Опасный тост. 26.06.80. — А как этот завод называется? Спрессованных материалов? — Наверное. С утра пригнали нас сюда зарабатывать для части спрессованные, обитые пленкой плиты: ДСП, оргалит. Трубы в виде зеленых громадных воронок. Ну что я делаю, что? Открытую площадку, на которой сосредоточена вся вентиляционная система, визжащая, скрежещущая, гудящая, призванная… К чему может быть призвана вентиляционная система?.. Освобождаю от стружечной пыли. Вот сейчас пишу, бормочу и сам себя не слышу — такой гул. Ветер. Стружка набивается в глаза, в уши, волосы. Да какие там у меня волосы!.. — Ну что, все сделали? Щас доделаете и пойдемте. Другую работу я вам дам. Близко грудастая прорабиха подходит, хитровато в глаза щурится. Жуть пылесосная… Глаза хочется закрыть и не открывать, а приходится все время моргать, вымаргивать пыль. И все-таки хорошо, что мы вырвались на несколько часов из части. Все как-то свободней дышится. Рабочий человек ходит вразвалочку, расслабленно, раскрепощенно. Идет и отдыхает. Ему радостно идти, а быть может, и жить. Девушка в черном халатике, толстуха, ручки в сторону, бежит (порхает) . Ой! Споткнулась, чуть не упала. Бежит. Девушка… в черном халатике. Гимнастерку скинул. Ветер ластится, льнет. Глаза закрою и кажется, что я где-то на море, на пляже… А армия — сон. — Чего? — Пойдем в курилку. А она потом нам даст работу. Там мелкие детали складывать. Какой роскошный денек выпал нам сегодня. — Вода, наверное, столетняя. Никто не пьет, все пиво, небось, глотают. Столетняя, тысячелетняя, да какая угодно! Крючок расстегнут, рукава закатаны. Обливаюсь! А как откушали! Сметанкой побаловались, винегретиком! — Дай прикурю. Эх! А через час свертываем манишки и «домой», в родную часть. Поработали на славу Родины и родного командира. Девчушки-то какие работают в столовой — пичужки. Плиточки-то какие разноцветненькие, гладенькие капитан в машину нагрузил. — Смотри, как ветер на нас работает! Он все сметет. Грузовик. Усталые, расстегнутые солдатики: кто спит, положив голову на руки, кто втихую покуривает. Негромко кукарекает Закарян, продувший в фанты. Ласковое солнце. Свежая зелень вдоль дороги и наш мчащий грузовик. Вот так, с кузова леса кажутся вылепленными. — Старшине вашему пять лет жизни осталось. Как ремни сниму, больше пяти лет не проживу. А все-таки я до тебя доберусь. Ты там хуево работаешь, ты — армян хитрый. — Признавайтесь! У кого моя пилотка? — Зайдешь ко мне, у меня их там штук десять валяется, вашими макушками натертые. И опять погнали нас на работу. Мчит, свищет время. Только пыль в глаза… — Так, ну вы чего сачкуете? Ну-ка быстро встали! Вы чего, не слышите? А то вы щас быстро услышите. Вмиг вылетите из батареи. Я даже голоса повышать не буду, в отдел отправлю, и все. Воскресенье, 29-е. — У всех этих стендов траву давай — прямо руками. — Давай-давай — поиграем в сумасшедший дом! — Луганский! Ты что, нюх потерял, что ли? Давай работай! — Я не понял — всю траву вырывать, что ли, или только длинную? — Ну, вырвем длинную, но оставшуюся тоже придется. Там ведь тоже своя длинная будет. Ну, вот таким образом всю и вырвем. — Да, по принципу царской жандармерии: все до травиночки! — Товарищ младший сержант, я не могу так работать, в такой атмосфере. — Все, пиздец, вешайся, шланг. Вот та дорожка чтоб через десять минут готова была! — Товарищ младший сержант, разрешите курить и рвать. — Пизды дам! Ебт, штаб под носом! Офицеры! Лазгиев, я тебе пятак щас набью, курит здесь стоит, блядь! Ну-ка! Побыстрей шевелись! Иди сюда, бери лопату, подальше от асфальта. — Во-о-ов, иди, поможешь! — Быстрей! Люди уже там все закончили, а они еще тут мозги колупают! — Володь, ну как настроение? — Нормально. Топиться не хочу, во всяком случае. 30.06.80. В мойке: — А кто у вас на рюмках едает? Начальство? — Неужели ж мы! Опять работаем на заводе. Делаем все что ни попадя — вот сейчас пообедали солдатушки. Я за повара и уборщика. Оборотная сторона жизни заводской столовой. Две подружки. Милая, стройная девушка с косой, и лет пятидесяти любопытная бухгалтерша выспрашивает у «косы» подробности ее любовного увлечения. Сколько их — таких вот поживших, неукротимых женщин, поражающих жаждой неутолимой к познанию ближнего. Девочка в синем платьице, дочка продавщицы в буфете при столовой, крутится, как в давние времена — подмастерье. Сколько ей? Лет десять — двенадцать. Сколько она всего понасмотрелась здесь, понаслушалась… Здоровенная маманя ее… Неужели и девчушка, такая тоненькая сейчас, быстрая, глазастая, такой же станет?! А я люблю дождь. Машина скрипит всеми своими железками, деревяшками и нашими костями. Водная пыль. Дорога — дождем натертое до блеска черное зеркало. 01.07.80. Итак, с сегодняшнего дня официально началось наше обучение в школе. Тьфу ты, строиться! Утро 2-го, 5 ч. 40 м. Сейчас пойду будить не успевших вечером подшиться. Туман окутал казармы. Птицы вовсю! Вчера я заступил дежурным по батарее. За всю ночь удалось часок на матрасах, наваленных на улице, прикорнуть. Ох-х! Как холодно, и сквозящее, что ли, зевается. Метелочка уже где-то справа зашептала. На два голоса — птицы: гаркают и свищут. Телефон: — Дневальный учебной батареи рядовой Смирнов слушает. Никак нет… Из штаба позвонили, сказали, что там арестанты (губа) и без нас уберут. 6 ч. 24 м. Через шесть минут проору: «Ба-атарея, подъе-ем!» — Никит, только ты давай почетче команду — металлическим голосом таким. Ох уж вы мне эти металлические команды, сколько дней еще пораните, испоганите! — А может, кто щас сон хо… БАТАР-Р-РЕЯ, ПОДЪЕМ! Поехало!.. Эх, мужички-«трусоносы», заспанные, чуть посоловевшие ото сна, какие-то домашние. Возвернул я вас в реальность армейскую, натягивайте штаны, портянки мотайте заспанными пальцами, зевайте во всю пасть, в сортирчик топочите, вялые, нежные даже какие-то, бедные ребятишки, сыны и защитники. — Товарищ прапорщик, щас заправляться? — Ни хера не заправляться! Баня сегодня! (Окурок в губах, в уголке самом, неизменный торчит.) Так, ну что, блядь, заделаем вот эту дырку. Завтра меня не будет, послезавтра побелим и начнем потихоньку начинать новую жизнь. Руки в карманах аж до упору, смачный, цепкий огляд всей казармы. Хозяин! Батька! Пойду покурю, холодка утреннего в грудь впущу. Щелкают солдатики ремнями, на улицу выбираются, скукожились от свежести утренней. — Первый р-р-р-аз туман встречаю здесь. — И вправду! Бедолага туман в армию загремел. — Забрили! — Га-га-га-га-га! — Смешно вы так спите. Смешней всех Сима спит. Такое ощущение, что он ползет по-пластунски всю ночь куда-то. — Куда? — Из армии съебывает! — Га-га-га! — Сегодня ночь так быстро прошла. — А у меня все ночи быстро проходят. А день так долго длится, пиздец. Хоть бы наоборот. — А ты плюнь на сапог или сморкнись, а потом растирай, знаешь как блестит! — Ну как там с группой поиска-захвата шпионов олимпиадных? — Дипломатических лиц надо захватывать так, чтобы они не успели паспорт показать, руки заломить, и все. Главное, чтоб не успели, а там пусть говорит: «Я — министр», хоть что… Быстрый, юркий капитан Жарун — «свой мужик». Тараторка — слова, как из автомата. Солдат — «ребятами», со всеми на «ты», всегда за руку, один из наиболее «мирных» офицеров части, из тех, кому «все до фени». — Я как-то шел, задумался и врезался в капитана, так раз пять честь отдал, как поклоны. — Ха-ха-ха-ха! Это что! А тут есть один. Этак вот задумаешься, поведет на плац, и будешь ходить вокруг столба — чествовать. 03.07.80. Гукает голубь, как всегда, неопределимо где, попискивают птицы. Сижу на подоконнике спиной к ним. В стекле окна — моя «побеленная» физиономия. Руки, хэбэ, сапоги — весь я усыпан белой пудрой. Продолжается капремонт. Скребем стены на втором этаже казармы. Как вкусно щупать свои руки, изучать ладони. Они мне так нравятся — огрубевшие, окрепшие в работе. Я даже какое-то уважение к ним испытываю, словно это не мои руки. — Вы чего, обдираете, да? А где остальные? Одного нам надо забрать. — Ты чего, одурел? Нам за сегодня все это ободрать надо! — А-а!.. Пол покрыт старыми газетами. Солдатик сидит на полу, покуривает и читает. — А чего, Бразилия не попала, да? Двадцатого июля СССР — Аргентина! Ох, где-то в футбол играют! Я в первый раз держу в руках скребок. Побелка — первый снег. — Ой, приятно, теплый дождь! — Не свались! — Да нет. Смотри, пузырики на ладони… Сдираемый со стен. Нам до обеда срок. А потолок высок и командир наш строг. Все остальное — тлен! — Все. Кончай работу, пойдем умываться. — Эй, пошли-пошли! Сейчас под холодную струю — руки, плечи, лицо, макушку стриженую! Как заново родился!.. В воздухе порывисто живет тополиный пух… До обеда мы сделали полработы. День клонится к закату. Убеленные, усталые, сидим, балакаем: — Потихоньку можно все. — А почему, ты думаешь, солдат не пускают в кабаки? Ну, если деньги будут, вот мне вышлют деньги, я пойду в увольнение, зайду и сяду посидеть. — Кстати, говорят: как встретишь Новый год, так весь год и пройдет. — Я не помню даже, как встретил. Ха-ха-ха-ха! — Хоть и говорят: Новый год — домашний праздник, — но в компании встретить его лучше. — Эх, на день рождения домой бы съездить! — Вот Пасху я встретил, да-а! Меня домой принесли. — И зачем вот эту стену переделывают? Делать им нечего. — Ну как! Начальник! Ему хочется видеть хорошую обстановку… Сань, оставь докурить. — Ну че, давай приступим, а то время-то идет. И опять заскрежетали поскребки до вздутия вен, до зубоскрипенья. — А вот ты представь, что вселенная бесконечна, представь. Вот я не могу этого представить. — А я уверен, что есть жизнь где-то на другой планете. Есть цивилизованнее нас, есть отсталее. — Щас Жабюк Вовка нам принесет десять мороженых и, там, булочек на шестьдесят копеек. — Можно на ужин не ходить. — А я поправился. Вот уж не ожидал. Здесь, кстати. Надо подкачаться, а то живот распустился. — Здесь не распустится. — Так, давай поработаем или Жабюка подождем? — Да, давай поработаем, а потом, когда он придет, отдохнем опять. Радуга на стене! — неуничтожимые, несоскребаемые цвета жизни. Радужная полоса оживила муторность нашей работы. По скребкам прошла, как перечеркнула! Скоро Жабюк придет. — О-о! Спасибо, спасибо, Володь! КУ́СЯЕМЬ — Все, на сегодня будя! — Свертывай газеты. — Как мы щас переодеваться будем? — У меня система продуманная. Я иду в трусах мыться, вернее, чистить сапоги сначала. — Ха-ха-ха-ха! — Тебя командир части за задницу! — Ха-ха! Форма — сапоги, трусы и галстук. — Батар-р-рея, строиться на ужин! Черт, ничего на успел. Сижу на своем подоконнике и любуюсь странным человечком в стекле окна: грустный, осыпанный мукой Пьеро, нацепивший по прихоти фантазии своей солдатскую форму. Что сегодня на ужин? Рыба, наверное, а может, перловка. О! Этот извечный купол над нашей частью, будто небо тоже отбывает срочную службу и каждый раз выстраивает облака над плацем на вечернюю поверку. 04.07.80. Шагистика на плацу. Старший сержант Дмитриев: — Запомните, вы должны довести свои движения, себя до полного автоматизма, чтобы не задумываясь выполнять любую команду! Так, все закончили. Перекур, опять тетради и в ленкомнату. А потом мы опять белили, скребли, терли мокрыми тряпками.