Морская соль

Сыну Алёше Дом стоит на берегу Невы и похож издали на корабль. Над крышей, будто корабельная рубка, высится башня, а над ней на мачте развевается морской флаг. В круглой нише над окнами второго этажа видна бронзовая фигура Петра I. У главного входа стоят две старинные пушки, тоже бронзовые, зеленовато-чёрные от времени. У дверей — дневальный, в полной морской форме, с плоским штыком на ремне. Когда Дуся, тётя Лиза и бабушка подошли к дому, дневальный шагнул к ним навстречу и, козырнув, осведомился, что им нужно. Тётя Лиза объяснила, показывая на Дусю, что это её племянник — Парамонов Денис, что он уже принят в училище, но по разрешению начальника, капитана первого ранга Бахрушева, отбывал в Кронштадт к бабушке, а теперь прибыл в училище совсем. Тётя Лиза делала особое ударение на словах «отбывал» и «прибыл», как бы желая подчеркнуть, что военные порядки этого дома ей достаточно хорошо известны. — Придётся минуточку подождать, — сказал моряк. Дуся стал было рассматривать пушки, но в это время появился вызванный дневальным матрос-рассыльный и повёл их в комнату дежурного офицера. Оказалось, что воспитанники нового набора уехали за город в лагерь, где пробудут до начала учебного года. Дуся простился с тётей Лизой и бабушкой и по указанию дежурного офицера сел на лавку у стены, с нетерпением ожидая, что будет дальше. Дежурный офицер с повязкой на рукаве, стройный и ловкий, то и дело снимал трубки телефонов, стоящих на столе, отвечал на звонки, звонил сам. Сбоку, почти над головой Дуси, висел плакат, и, чтобы разглядеть его, Дуся осторожно отодвинулся в сторону. «Вникай во всё, не упускай ничего, учись и ещё раз учись», — прочёл он, и ему стало немножко страшно: сумеет ли он вести себя так, как здесь требуется? В комнату вошёл моряк, полный, краснолицый, в поношенном кителе. Он стал у стола и, приложив руку к козырьку фуражки, сказал: — Мичман Гаврюшин явился. Дежурный тоже на мгновение приложил руку к козырьку. — Капитан первого ранга приказал сопровождать в лагерь двух воспитанников, — сказал он. — Один из них здесь. — Дежурный указал на Дусю. — А второй, наверное, на камбузе. Бумаги на них готовы и находятся у начальника строевой части. Ехать нужно с грузовой машиной, которая повезёт провизию в лагерь. Отправление в пятнадцать ноль-ноль… Всё ясно? — спросил он, закончив объяснения. — Так точно! — сказал мичман и, обращаясь к Дусе, спросил: — Вы обмундирование получили? — Нет, — сказал Дуся, — я только явился. — Тогда идёмте со мной! — приказал мичман. По длинному коридору они прошли в душевую. Дуся вымылся и взамен снятой одежды получил форменную. Но только не совсем такую, как он видел на снимках и на других, настоящих нахимовцах. (Дуся всё ещё не решался считать себя настоящим.) — Это рабочая одежда, — сказал мичман, — а форма номер три будет выдана особо. Синие полотняные брюки показались Дусе не очень морскими, но всё-таки это были уже настоящие брюки — не то что его штаны с манжетами и пуговицами у колен. Рубашка-фланелевка с откидным матросским воротником очень напоминала те, что он носил и прежде, но она тоже была настоящая. Ботинки оказались совсем новыми — они приятно поскрипывали и ничуть не жали. — А это надо сложить поаккуратнее, — сказал мичман, показывая на снятую Дусей одежду, и куда-то исчез. Но едва Дуся уложил в одну грудку свои лёгонькие штаны и курточку, перешитую для него из бабушкиного жакета, и потёртые на коленях длинные в резинку чулки, как мичман вновь появился. В одной руке он держал на весу безукоризненно чёрный, с якорями на пуговицах, настоящий морской бушлат, в другой — бескозырку, хоть и без ленточки, но тоже, несомненно, настоящую. — Это всё мне? — не смея поверить, спросил Дуся. — А то кому же ещё? — улыбнулся мичман. — Примерь-ка, этот тебе должен быть впору, — добавил он, протягивая Дусе бушлат. И как он только угадал! Бушлат пришёлся Дусе как раз впору, будто его шили специально для него. Дуся одну за другой застегнул все пуговицы; глубоко вздохнув, расправил грудь и стал примерять бескозырку. Он подумал, что если бы теперь тётя Лиза и бабушка увидели его, то, наверное, не узнали бы. — Готовы? — услышал он голос мичмана. — Теперь пойдёмте на камбуз. Они опять прошли по коридору и потом, миновав столовую, где производился ремонт и весь пол был закапан меловой краской, а столы сдвинуты в одну сторону, очутились прямо на кухне. Здесь, у большой плиты, заставленной медными кастрюлями, на специальной лесенке стоял кок в белом халате и поварёшкой, похожей на весло, помешивал в кастрюле величиной с бочку. У окна сидел за столом мальчик в таком же, как у Дуси, бушлате и в синих полотняных штанах. Он, видимо, уже поел и вытирал губы рукой. Не больше Дуси ростом, но коренастый и широколобый, он казался очень важным. Кок поставил перед Дусей миску, над которой поднимался аппетитный дымок: — Ну-ка, моряк, отведай нашего флотского. Когда Дуся съел весь борщ, показавшийся очень вкусным, сосед заглянул к нему в миску и сказал: — И мне такого же давали — с мясом! Дуся только посмотрел на него, но промолчал. В это время мичман Гаврюшин, взяв с подоконника бескозырки мальчиков, повертел их в руках, заглянул внутрь и, положив обратно, спросил: — Кто из вас Тропиночкин В. П.? Дусин сосед быстро поднялся и, краснея, проговорил: — Тропиночкин Валентин Павлович — это я. — Очень хорошо, — одобрительно заметил мичман, — но писать об этом на бескозырке да ещё чернильным карандашом не положено. Садитесь. Ни фамилии, ни инициалы писать прямо на одежде не надо, — наставительно, но не сердито добавил мичман и почему-то посмотрел на Дусю. — Понятно? — Понятно, — проговорил Дуся, хотя он и не знал, что такое «инициалы». — А у меня голова большая, — вздохнув объяснил Тропиночкин. — Если спутает кто-нибудь, мне чужая фуражка нипочём не влезет. — Путать не надо, — заметил мичман, — это у нас не положено. Когда они все трое вышли во двор, там уже стоял грузовик с брезентовым тентом над кузовом. Шофёр в матросской форме, высунувшись из кабины и в то же время всё-таки ворочая руль, заставлял грузовик пятиться всё дальше в угол двора. Мотор отфыркивался и рычал, как бы выражая недовольство. Но шофёр придвинул кузов машины к самому крыльцу и, выключив мотор, вылез наружу. Он оказался таким большим, что Дуся невольно удивился, как этот человек умещается в кабине. Двое матросов в белых колпаках начали складывать в кузов душистые тёплые караваи хлеба. Затем они втащили туда мешков шесть с какой-то крупой и покрыли всё это брезентом. Шофёр обошёл вокруг грузовика, сильно пнул сапогом сначала одно колесо, потом по очереди все остальные, заглянул в кузов, откинул брезент и спросил, обращаясь к Дусе и Тропиночкину: — А ну, кто есть желающие? Тропиночкин ловко подпрыгнул, уцепился за борт, подтянулся на руках и, закинув ногу, мгновенно очутился в кузове. Дуся тоже ухватился за борт, что есть силы подтянулся и попробовал забросить ногу, но, видимо, грузовик был слишком высок. Дуся едва не сорвался. Тропиночкин сверху подхватил его под мышки и помог перевалиться за борт. Мичман тоже залез в кузов и сел рядом с Дусей на мешок. — Добро! — крикнул он шофёру. Машина вздрогнула и выехала из ворот. И тут Дуся увидел, что тётя Лиза и бабушка не уехали домой, а всё ещё стоят на набережной против входа в училище. Заметив грузовик, они поспешили к нему, но шофёр, ничего не подозревая, прибавил ходу, и Дуся только услышал голос тёти Лизы: — Счастливо, Дусенька! Бабушка же молча стояла, махая рукой. Она, должно быть, не узнала Дусю, но лицо её было ласковым, добрым и светлым. В сумрачные предосенние дни, когда свинцовое небо низко висит над водой, Балтийское море, прекрасное в другую погоду, кажется суровым и нелюдимым. Бурые белогривые волны, вырываясь из мглы, с злобным буйством мчатся к берегу и, оскалясь, набрасываются на валуны; ветер гнёт к земле ветви прибрежных сосен. Вдоль берега почти повсюду тянулась ломаная линия проволочных заграждений, надолб и противодесантных препятствий, сохранившихся здесь после войны. Это ещё более усиливало суровость картины. Одинокие чайки с тоскливым криком носились над водой. Едва выехали за город, как начался дождь и поднялся сильный ветер. Брезент намок, обвис, и вот прямо за воротник Дусе упала холодная капля, просочившаяся сквозь тент. — Давайте-ка поглубже, — сказал мичман. Дуся и Тропиночкин забрались на мешки и прижались спинами к ещё тёплому хлебу. — Знаешь, на какой машине едем? — тихо спросил Тропиночкин. — На какой? — «ГАЗ» это, горьковчаночка. Я сразу узнал. У нас на фронте такими пушки перетаскивали. Дуся с удивлением посмотрел на своего спутника. — Ты на фронте был? — спросил он недоверчиво и с невольной завистью. — Ещё бы нет!.. Вот, смотри! Тропиночкин неторопливо распахнул бушлат, и Дуся увидел прицепленную на фланелевке круглую белую медаль. — За отвагу! — внушительно сказал Тропиночкин, не спеша застегнул бушлат и стал смотреть на дорогу с видом человека, считающего излишним говорить о том, что само собой ясно. Дождь наконец перестал. Сквозь щель в навесе виден был мокрый булыжник. Вдоль дороги простиралась низина: вода шевелилась в траве, и кусты плавали в воде, как утки. За кустами справа виднелось большое, должно быть недавно вспаханное, рыжее, глинистое поле и над ним бледно-фиолетовые тучи. Но вдруг на глинистом взрытом пространстве мелькнули белые гребни. Дусе показалось, что всё поле ворочается, как бы дышит. — Море! — воскликнул он невольно. И оба мальчика стали жадно вглядываться в низкие берега. Они были почти на одном уровне с морем, и казалось, что, если бы вода поднялась хоть на полметра, она затопила бы и мелкие кочки по сторонам, и дорогу, и всё, всё до самого горизонта. Потом машина долго шла редким сосновым лесом. За стволами деревьев виднелась железная дорога — она то исчезала, то показывалась снова, — мелькали дощатые постройки, заборы, столбы. Но вот машина свернула влево и остановилась. Хлопнула дверца кабины, и шофёр, опять показавшийся Дусе огромным, как великан, подошёл и заглянул к ним под брезентовый полог. — Не холодно им тут? — осведомился он у мичмана. — А то в кабину можно, там у меня теплее. — Не замёрзли, ребята? — спросил Гаврюшин. Дуся не чувствовал холода, но ехать в кабине казалось ему очень заманчивым, и он молчал. — Давайте по очереди. Вот хоть ты первый, — сказал шофёр, трогая Дусю за рукав. Дуся проворно соскочил на землю и вслед за шофёром взобрался в кабину и сел на потёртое кожаное сиденье. По стеклу кабины ещё стекали редкие капли влаги. Шофёр, положив большие руки на рулевое колесо, внимательно глядел на дорогу. Дусе очень хотелось заговорить с ним, но он боялся помешать вести машину. Наконец он всё-таки решился. — Это «ГАЗ», да? — спросил он робко. — Машина-то? Нет, это будет «ЗИС». Они, верно, похожи, но только у этой тяга сильней. — Она пушки возит? — Всё возит… и пушки возит. А ты разве видел? — спросил шофёр и внимательно посмотрел на Дусю. — Я-то нет, — сказал Дуся с сожалением, — а мальчик, который со мной едет, он видел. Он на фронте был. У него даже медаль есть, настоящая. — Вон что! — удивился шофёр. — А у тебя, значит, нет? — А у меня нет, — ответил Дуся и подумал, что шофёру, вероятно, было бы интереснее ехать с Тропиночкиным. — Хотите, я его позову? — предложил он. — Только вы остановите машину. — Погоди, чего торопиться, — сказал шофёр. — Тебе разве тут, у меня, надоело? — Нет, что вы! Мне тут очень хорошо. — Ты что же, новичок? — спросил шофёр. — Новичок. — Отец на флоте служит? — Он на Баренцевом море служил. — На Баренцевом? — переспросил шофёр. — Как фамилия? — Парамонов. — Подводной лодкой командовал? — Командовал, — подтвердил Дуся. — Только он погиб там. — Слыхал, — сказал шофёр и опять внимательно посмотрел на Дусю. — Вы его знали? — спросил мальчик. — Видели? Какой он? — Ты что же, разве не знаешь? — Шофёр даже убавил ход машины. — Я был ещё маленький. Меня тётя Лиза в эвакуацию увезла. Бабушка даже скучала. — Ишь ты! Тебе что ж, теперь лет девять-десять? — Десять, [1] — подтвердил Дуся. — Ну да, — продолжал размышлять шофёр, — с тех пор уж пятый год пошёл, где тут помнить… А отец твой был моряк настоящий. Он четыре немецких транспорта потопил и ещё крейсер, кажется, или миноносец. — Это мне бабушка говорила. — Вот то-то, брат… А матери у тебя, что же, нету? — Матери у меня нету. Я когда родился, она сразу же умерла. — Сирота, значит, — сказал шофёр и добавил: — Да, брат, такие-то дела… Они оба долго молчали. — Отца твоего там, на Севере, очень моряки уважают. Помнят о нём, — сказал шофёр, и лицо его стало серьёзным и строгим. Дорога свернула влево, к самому морю. Сквозь шум движения Дуся услышал свист ветра. Грязная пена тянулась неровной полосой вдоль воды, и мутные брызги поднимались над камнями, о которые билось море. От всего этого веяло какой-то угрюмой силой. Дуся ощущал её и жадно вглядывался вперёд. Но дорога опять свернула вправо, мелькнуло несколько крашеных дощатых домиков, потом снова начались перелески. — А вы тоже на фронте были? — спросил Дуся. — Не без этого, как же не быть. Там вот, на Севере, и был, где отец твой. Только я на суше, в морской пехоте вернее сказать. «Катюши» такие есть… Слышал небось? — Из «катюши» стреляли? — воскликнул Дуся. — Ну, сам-то я, правду сказать, не стрелял. Я так шофёром и был. Её, «катюшу»-то, на машине возят, на грузовике. Вот я при ней шофёром и был. Часть наша — гвардейская миномётная. А «катюша» была кочующая. Подъедем куда поближе к нему, ударим как следует — и в другое место. Он нас только засечёт, начнёт из своих пушек лупить, а нас уж и след простыл. Мы в другом месте, а он по этому лупит! — Не ранили вас? — Всё было. Мне, правду сказать, ни пули, ни осколка снарядного не досталось. А я на мине подорвался с машиной вместе. Вот так же ехали, и дорога широкая, обкатанная. Свернул я немного в сторонку: разъехаться надо было со встречной, да задним колесом её и задел, мину-то! — Ну и что же? — спросил Дуся. — Ну, тут что же… взрыв, конечно. Вылетел — не помню как. Лежу, тошно мне, силы нету. Потом снегу поел, полегчало. — А куда вас ранило? — Ты лучше спроси, куда не ранило. Весь я, брат, раненный был. И грудь зашибло, и голову, и ноги обе. А хуже то, что контузией меня встряхнуло очень. Еле я отошёл. Дуся с почтительным удивлением смотрел на большую, плотную фигуру шофёра. — Что смотришь? — усмехнулся тот. — Теперь-то я опять в свою силу вошёл. А в госпитале был тебя слабее… Зовут-то тебя как? — Дуся меня зовут. — Это что же, по-настоящему выходит Денис, что ли, или Данила? — Денис, по-настоящему я Денис, а это меня тётя Лиза так зовёт и бабушка… ну и другие. — Вон что… Денис, значит, — шофёр тяжело вздохнул и продолжал: — У меня тоже братеник был Денис, да вот убили его. Тоже там, на Севере, у Баренцева моря… Машина вдруг замедлила ход и стала. Шофёр вышел наружу, и Дуся слышал, как он опять колотил каблуками по скатам. — Так я и знал, — сказал он, возвратившись. — Левое заднее ослабло. Подайся-ка, я домкрат возьму. Дуся проворно выбрался из кабины. Оказалось, что кожаное сиденье поднимается, как крышка сундука, а под ним в углублении хранится множество разных инструментов. Шофёр достал большой насос с резиновой трубкой и тяжёлый стальной брус, немного похожий на сапог. Это, должно быть, и был домкрат. Шофёр подставил его под ось грузовика и железным прутиком начал вращать маленькую шестерёнку. От этого домкрат становился всё выше и, упираясь в ось, с удивительной лёгкостью поднимал всю тяжёлую машину. Придавленное грузом колесо теперь свободно повисло над землёй. Шофёр приладил к нему трубку насоса и стал накачивать. Скоро шина вновь сделалась упругой и плотной. Шофёр опять попробовал её ударом каблука, затем убрал домкрат и насос под сиденье и достал портсигар. — Много ещё осталось пути? — спросил мичман Гаврюшин, чиркая свою зажигалку и поднося шофёру язычок огня. Сам он уже успел покурить. — Засветло, пожалуй, не доедем: груз большой, с ним на хорошую скорость нельзя, — сказал шофёр. Перед тем как ехать дальше, в кабину перебрался Тропиночкин, а Дуся вместе с мичманом Гаврюшиным снова забрался в кузов. В тёмном углу кузова было тепло, и Дусю начало клонить ко сну. Глаза как-то сами собой смыкались, и, когда Дуся открыл их, он почувствовал, что машина уже не движется, и увидел перед собой мокрую от дождя дощатую стену дома, электрический фонарь на проволоке и мокрые ветви каких-то деревьев, скрытых в густой темноте. — Ну вот и приехали, — услышал он голос шофёра. — Станция Березай, кому надо — вылезай. Проснувшись утром в маленьком домике, куда его, полусонного, привели ночью по приезде в лагерь, Дуся встал, оделся и тихонько, чтобы не разбудить спавшего рядом на койке Тропиночкина, вышел на крыльцо. Было ещё совсем рано. Солнце, по-видимому, уже взошло — потому что воздух был прозрачен и лучист, — но ещё не поднялось над вершинами высокого соснового леса, окружающего лагерь. С крыльца Дуся сразу увидел то, чего в темноте не заметил ночью. Совсем недалеко от домика, на ровной и широкой лужайке, обсаженной маленькими стройными ёлочками и огороженной невысоким забором, были раскинуты в два ряда большие брезентовые палатки. Шатровые их покровы, туго оттянутые тонкими и, должно быть, очень прочными расчалками, чем-то напоминали паруса. Дуся заметил, что у каждой палатки стояли на карауле юные моряки в бушлатах, застёгнутых на все пуговицы, в белых бескозырках, с плоскими штыками на ремне и блестящими изогнутыми трубками на груди. Почти все они были значительно больше Дуси ростом, и только у последней палатки стоял совсем маленький нахимовец. В это время у ворот, где под грибковым навесом висел колокол, раздались три коротких двойных удара. «Склянки отбивают», — догадался Дуся. И тут он увидел, как из аккуратного крашеного домика по ту сторону забора, где, как он потом узнал, помещался офицерский пост, вышел горнист с блестящей фанфарой в руках и, запрокинув голову к небу, заиграл подъём. Торжественные, призывные и повелительные звуки прозвучали в холодной тишине начинающегося дня. Едва смолкли эти звуки, как из палаток донеслись прерывистые сигналы боцманских дудок, и через минуту весь лагерь ожил и сдержанно зашумел. Послышались голоса пробудившихся от сна ребят. Кое-кто из них уже появился на ровной дорожке перед палатками. За спиной Дуси скрипнула дверь, и на крыльцо вышел мальчик, меньше, чем Дуся, ростом, в такой же, как и он, матроске, наголо остриженный, с шишковатой головой и тёмными живыми глазами. — Это не нам подъём, — сказал он. — Мы шестая рота, нам ещё в палатках спать не разрешают. Дуся молча рассматривал своего нового знакомца. — Вы вчера приехали? Правда? — продолжал тот. — Темно было, а я не спал. Я потому не спал, что меня вице-старшиной назначили. — Кем? — спросил Дуся. — Вице-старшиной, — повторил мальчик. — Ты разве не понимаешь? — «Старшина» — понимаю, а вот «вице» — нет. — Как же так? — удивился мальчик. — Вот вице-адмиралы есть, это ты слышал? — Слышал. Так вот они тоже вице, как я, только я вице-старшина — значит, помощник, заместитель. Нам капитан-лейтенант Стрижников объяснял, только вот тебя не было. — Я к бабушке в Кронштадт ездил, — сказал Дуся. — Ты из Кронштадта? — обрадовался вице-старшина. — Там кораблей много, да? У нас здесь сейчас недалеко на взморье тоже настоящие крейсеры стоят. Вот честное нахимовское! Сами увидите… Вас как зовут-то? — спохватившись, спросил он. — Дуся. — Дуся? — недоверчиво улыбнулся вице-старшина. — Ты что же, разве девочка, что тебя так зовут? — Почему же, вовсе не девочка, странно даже так говорить. Дуся — это значит Денис. У меня и дедушка был Денис — настоящий моряк, он по всему свету странствовал и всегда на кораблях. Вице-старшина нахмурился. — Ну ладно, — сказал он. — А меня Колкин зовут. Это фамилия, а по имени Владимир. Раньше Вовкой звали. А здесь всех зовут по самому настоящему имени. И потом, не говорят «ты», а говорят «вы». Понял? — Понял, — ответил Дуся, — как старшим. — Именно, — подтвердил Колкин. — Всё-таки вот что, — продолжал он очень серьёзно, — я вам так посоветую: вы не говорите ребятам, что вас Дусей зовут. Очень это по-девчоночьему получается. Смеяться начнут. Скажите лучше — Денис, а то — Дима. Ведь это неприятно, когда смеются. — Ладно, — согласился Дуся, — я так и скажу. — Теперь пойдёмте на корабль, — предложил Колкин. — Это мы так домик свой зовём. Мы теперь корабли изучаем и решили — пусть у нас тут всё по-корабельному называется. Вот это, например, по-твоему, что такое? — Где? — Ну вот где мы стоим. Это как называется? — Лестница. — Эх, ты, а ещё из Кронштадта! Вовсе это не лестница, а трапчик… трап, понял? — Понял. — А это что? — Колкин постучал кулаком по стенке дома. — Ну, стена, — простодушно ответил Дуся. — Сам ты стена! Запомни: на корабле стен нет, а есть борта и ещё переборки. Ясно? — Да, — пробормотал Дуся. — И не «да» надо говорить, а «так точно». Моряки «да» не говорят. — Уж будто и не говорят, — недоверчиво процедил Дуся. — Не «уж будто», а так и есть, — авторитетно заметил вице-старшина. — Вы уж меня лучше слушайте. А то пошлют вас на клотик за кипятком, вы небось и пойдёте? — Не знаю, — замялся Дуся. — Пошлют — так пойду. — За кипятком? — А как же? — А вот так же! Знаешь ты, что такое клотик? — Не знаю. — А куда же ты пойдёшь? Мачту ты видел на корабле? Или хоть на пароходике каком-нибудь? — Ну, видел. — Наверху там макушка такая есть, на ней ещё электрическую лампочку укрепляют. Вот это и есть клотик. Ясно? А ты хотел на него за кипятком идти!.. Тут держи ухо востро, а то враз попадёшься! — А ты уж на корабле был? — Был, ясно. А то как же! Только я для тебя не «ты», а «вы». Ясно? — А я для тебя кто? — спросил Дуся. — Тоже «вы»? — И ты тоже «вы», — согласился Колкин. — Это я ещё не совсем привык. Я ведь тоже недавно нахимовцем сделался — мы только пятый день служим. Они вместе вошли в домик. Тут, в большой комнате, заставленной койками, был беспорядок, обычно сопутствующий вставанью. Оказывается, Тропиночкин уже ушёл умываться. Колкин дал Дусе полотенце и сообщил, что умываться надо на озере, у пирса. Дуся выскочил на крыльцо, рассчитывая догнать своего друга, но около дома его не было видно. Между тем остальные ребята с полотенцами в руках бежали в лесок и скрывались там под уклоном. Дуся тоже поспешил за ними. Неширокая тропинка вела вниз. И скоро за деревьями открылось озеро. Лёгкая дымка утреннего тумана поднималась над водой. На противоположном далёком берегу виден был синевато-зелёный хвойный лес. Слева, почти на середине, Дуся заметил небольшой остров. На жёлтой плоской отмели сидело несколько чаек. Вдруг откуда-то сбоку послышался топот ног, и двое старшеклассников вынеслись на тропу перед Дусей. — До подъёма флага долго ещё, не знаешь? — спросил один из них, внезапно останавливаясь и с трудом переводя дух. Дуся молчал. Он не имел понятия, что такое подъём флага. — Ну, чего ты там, Раутский? — нетерпеливо торопил приятель. — Это же новичок, они ещё не знают, откуда и солнце всходит. Мы успеем выкупаться, вот увидишь. И они оба устремились вниз к озеру, на ходу снимая бушлаты. Дуся ещё постоял немного в нерешительности и пошёл вслед за ними. То, что все называли пирсом, оказалось большими плавучими мостками, с пришвартованными по бокам шлюпками. По обе стороны от него тянулись дощатые панельки, и с них, зачерпывая пригоршнями воду, прямо из озера умывались будущие моряки. Тропиночкина среди них не было видно. Дуся умылся тоже и, заметив, что пирс быстро пустеет, поспешил обратно. Кем-то оброненная записная книжечка валялась на тропе, поблескивая коленкоровой обложкой. Дуся поднял её и, выбежав из лесочка, сразу увидел перед собой знакомый домик. Все мальчики уже строились у крыльца в две длинные шеренги. — Становитесь по росту! — крикнул ему вице-старшина Колкин, руководивший построением. Дуся заметил Тропиночкина, знаками приглашавшего его к себе, и поскорее занял место в строю рядом с ним. В это время послышались сдвоенные удары склянок — один, второй, третий, четвёртый. С площадки, где стоял у мачты дневальный, разнеслись звуки горна и зазвенели над вершинами сосен. — На флаг, смирно! — прогремела команда. Все невольно замерли в строю, и белое полотнище морского флага как бы само собой взвилось к вершине мачты и распласталось на лёгком ветру. Прошло не более минуты, звук горна замер в тишине, и чей-то звонкий голос певуче скомандовал: — Вольно-о! Все вокруг, словно очнувшись, опять задвигались, заговорили между собой, возвращаясь к прерванным занятиям. С крыльца сошёл широкоплечий худощавый офицер в полной морской форме и остановился в нескольких шагах от строя. — Смирно! — скомандовал вице-старшина Колкин и, бросив стремительный взгляд на шеренгу, шагнул к офицеру, вытянулся и звонко отрапортовал: — Товарищ капитан-лейтенант, первый взвод в количестве двадцати восьми человек выстроился по вашему приказанию. — Тут он сделал шаг вправо и, опуская руку, добавил: — Вице-старшина Колкин. Стоя рядом с офицером, он едва достигал ему до пояса. Но офицер внимательно выслушал рапорт, спокойно приложил руку к козырьку, сказал: «Хорошо» — и, подойдя, ещё на шаг к строю, поздоровался. Ребята дружно ответили ему. Затем Колкин крикнул: — Вольно! Приняв рапорт от старшины второго взвода, офицер прошёлся вдоль рядов. — Почему двое в бескозырках? — спросил он. Колкин растерялся. — Это новенькие, — ответил он наконец. — Понятно, — сказал офицер и, заметив, что Дуся и Тропиночкин торопливо сняли бескозырки, молча улыбнулся. — Товарищ капитан-лейтенант, можно к вам обратиться? — спросил вице-старшина. — Обращайтесь, — разрешил офицер. — Вот когда мы по утрам стоим «На флаг, смирно!», то ведь в это время моряки на всех кораблях тоже встают «На флаг, смирно!». Верно это? — Это совершенно верно, — сказал офицер. — Подъём военно-морского флага — одна из старых морских традиций. Когда я служил на корабле, мы все точно так же, как вы, каждое утро приветствовали подъём флага. И так делают повсюду на кораблях, где бы они ни находились: и на Балтийском море, и на Чёрном, и на Севере, и на Тихом океане. Так что, когда вы слышите команду: «На флаг, смирно!» — помните: вы не одни. С вами вместе отдают честь родному флоту все моряки страны. Понятно? — Понятно, — с готовностью отозвался Колкин. — Тогда ведите роту на завтрак! Под большим навесом из новых брёвен и досок рядами стояли белые, свежеструганые столы и скамейки. Почти все столы были уже заняты старшими воспитанниками, и только два крайних оставались ещё свободны. По команде Колкина все разместились за этими столами. Дежурный раздал ложки, поставил тарелки с хлебом и миску с топлёным маслом — для каши, которую тоже скоро принесли. Она была рассыпчатая, горячая. Дуся с удовольствием ел кашу, потом пил сладкий чай с молоком и булкой. — Встать! — раздалась команда. Старшие уже вышли из-за стола и строились в две шеренги. Дуся жадно следил за их правильным, чётким строем. — Напра-во! — послышалась команда. И тут Дуся заметил, что позади всех, отступая на два шага от общего строя стоит высокий нахимовец, странно хмурится и глядит всё время в сторону. — Кто это? — шёпотом спросил Дуся у Тропиночкина. — Тише! — зашипел на них Колкин. — Это двоечник по дисциплине. Видите, у него даже погоны сняты. Он и ходит сзади всех, пока не исправится. В это время двоечник повернулся в их сторону. Лицо у него было насупленное, а тёмные глаза смотрели на Дусю внимательно и печально. — Разобраться по четыре! — крикнул Колкин. Новички стали быстро строиться. А старшая рота уже двигалась впереди них по дороге. Дуся, сразу посерьёзнев, смотрел вслед шедшему позади всех двоечнику. «Наверное, ему тяжело теперь», — думал Дуся, стараясь шагать в ногу со своими новыми товарищами. До начала учебного года оставалось менее двух недель, и у новичков на это время не было никаких других обязанностей, как только познакомиться друг с другом да привыкнуть к распорядку и новым условиям. К концу дня Дуся довольно ясно представлял себе расположение лагеря, узнал от других новичков, в какой стороне море и где стоят крейсеры; один мальчик залезал на высокое дерево и сам отлично видел их оттуда. Этот мальчик сразу понравился Дусе. Он был очень живой, ловкий, на его смуглой весёлой рожице умно и лукаво поблёскивали узенькие чёрные глазки. Все звали его Япончик. Но он сказал Дусе, что на самом деле он совсем русский, и даже офицер-воспитатель капитан-лейтенант Стрижников запретил ребятам так его называть. Правда, они всё равно называют, потому что очень похож, и он вовсе не обижается. — Вот посмотри: так я ещё похожее, — сказал Япончик. Он сел на кочку, ловко подобрал под себя ноги и, откинув в сторону локти, пальцами рук оттянул кожу у себя на висках. От этого глаза у него сделались совсем узенькие, и так как он ещё немного покачивался, то стал совершенно похож на игрушечного японского божка. — Здорово! — изумился Дуся. — Научи меня так. — У тебя не выйдет, — сказал Япончик, поднимаясь с земли. — У тебя лицо совсем не такое. Япончик всё знал и охотно делился самыми ценными сведениями. Так, он сообщил, что мичман Гаврюшин, тот самый, с которым Дуся и Тропиночкин прибыли в лагерь, оказывается, был не раз в самых дальних плаваниях и даже обошёл на корабле весь земной шар. — Он даже был в Сингапуре! — сказал Япончик. — И в Аргентине! — В той самой? — спросил Тропиночкин. — «Где небо южное так сине…»? — Конечно! — тотчас подтвердил Япончик. — Он был в Рио-де-Жанейро и в Буэнос-Айресе. А уголь они брали в Порт-Саиде. Это на краю карты, у конца полушария… Не веришь?